Подводная лодка «Малютка» - 2 - Петр Алмазный

— Гильдебранд Гербер согласился сотрудничать, — поделился я новостью с Веремеенко и Гордовым, когда мы возвращались к ждущему нас потрепанному автобусу ЗиС грязно-серого цвета.

— Это тот лопоухий шифровальщик? — уточнил Пашка.

— Он самый, — подтвердил я.

— Я думал, они все идейные, — проворчал Васька.

— Не такая уж сильная эта идея, — криво усмехнулся я, — раз они так легко отказываются от нее. Правда, и фанатиков тоже хватает. Таких, как Хелльригель.

— А этот? — Пашка Гордов поморщился, вспоминая. — Буххайм вроде бы? Писатель?

— Пропагандист, — добавил желчи Веремеенко.

— И писатель, и пропагандист, — кивнул я. — Пока больше, конечно, пропагандист. Но, насколько я знаю от Сан Саныча и от Ильи Ароновича, он тоже клятвенно уверяет, что не поддерживает все эти бесчеловечные выверты Гитлера и его шайки.

— Еще бы он говорил по-другому, — заметил Гордов.

— Пусть разбираются, — философски подвел итог я. — Мы свое дело сделали.

Экипаж М-98, потерявший своего брата по оружию, грузился в автобус. С нами поехали, договорившись с Прохватиловым, водолазы — Пашка Фролов, Коля Мосяев, Роберт Кяро и Женя Паль. Мы заняли сиденья ближе к водителю, остальная команда распределилась по салону, тесному и прокуренному.

— Копытин, докинешь меня потом к заводу? — попросил я водителя, пожилого усатого дядьку в кепке.

Он коротко молча кивнул, докурив папиросу и выбросив ее в окно. Автобус тронулся с харатерным звуком, знакомым мне в прошлой жизни еще по кино, а в этой ставшим привычным. Внутри гремело и лязгало, поскрипывая на ухабах. Говорить не хотелось, вместо этого в голове роились тысячи мыслей. Как пройдет новая зима, что будем делать весной и как не позволить врагу закрыть Балтику.

За окном проплывали разбитые улицы, остовы сгоревших трамваев, обрушившиеся здания. Редкие прохожие перемещались вдоль стен, стараясь держаться хоть под какой-то защитой. Автобус провожали безучастными взглядами.

Так мы доехали сперва до Тучковой набережной, потом Копытин подбросил меня до завода, где я решительно направился к ремонтному цеху, где стояла израненная М-79. Представился остановившему меня патрулю, показал документы. И, не теряя времени, вошел внутрь.

Там вовсю кипела работа: по «Малютке» перемещались рабочие, трещала, сверкая, сварка. Внизу стоял, наблюдая за процессом, сгорбившийся Кочетов.

— Константин Семенович! — окликнул я, и старлей подпрыгнул от неожиданности, повернулся ко мне, ловким движением отбрасывая папиросу в сторону, и поприветствовал.

— Здравия желаю, товарищ капитан-лейтенант!

— Вольно, товарищ старший лейтенант. Папиросу зачем выбросил? Я разве запрещал?

— Так я это… подумал… — принялся мямлить Кочетов.

От него снова пахло перегаром, и я нахмурился. До старлея дошло, что скрыть факт употребления не получится, и он густо покраснел.

— Откуда хоть берешь? — я покачал головой. — Впрочем, мне по боку. Еще раз нажрешься, Константин Семеныч, пеняй на себя. Курить — кури, сколько влезет, пока наружу не потечет. Но с пьянством завязывай. Еще раз замечу — выпорю.

Кочетов поначалу слушал с унылым выражением физиономии, а когда услышал про порку, вдруг встрепенулся и посмотрел на меня ошалевшим взглядом.

— Думаешь, послышалось? Нет. Надеешься, что шучу? И тут не угадал. Выпорю тебя, Кочетов, как сидорову козу…

— Товарищ капитан-лейтенант, так же нельзя, — он протестующе замотал головой.

— А я тихонечко, чтоб никто не узнал.

— Вас самого накажут, — упрямо заявил Кочетов.

— Слушай ты, деятель, — я приблизился к старлею вплотную, и он даже дышать перестал. — То, что лодкой наконец занялся — молодец. Но то, что жрешь спирт, как не в себя, я из тебя выбью. Пока ты в опьянении хрюкал, мои ребята рисковали собой. И матросы сторожевиков, катерники, летчики. Слышал наверняка про бой, который немчуре в заливе недавно дали?

Кочетов закивал.

— Так вот, — я продолжил. — Многие погибли. И мой Ваня Лейченков, командир отделения трюмных. Погиб, защищая лодку и других ребят. И погиб эстонец, что вместе с нами с задания возвращался. А знаешь, как он погиб?

Старлей замотал головой, на лбу его, несмотря на холод, выступил пот.

— Меня собой закрыл. Так что не смей вести себя как скотина, пока другие порой о себе не думают, не то что о водке. И собой рискуют, чтобы другие жили. Понял?

— П-понял.

— А если туго доходит, Костя, я тебя к себе на М-98 возьму. Только не думай, что это милость и снисхождение. Там я тебя так беспощадно драть буду за каждую провинность, что или тебя отовсюду выпрут с волчьим билетом, и ты штрафбат курортом считать станешь, или человека из тебя наконец-то сделаю. Понял?

— Понял, това-ва-аварищ капитан-лейтенант.

— Вот и славно. Теперь говори, что там у тебя?

— Так это, — Кочетов оживился. — Дырку почти заварили. Ограждение рубки полностью восстановлено. Узлы проверил лично Рамазаныч. И с электричеством все отлично!

— Когда закончишь?

— К весенней кампании лодка будет готова, товарищ капитан-лейтенант!

— Раньше надо, — отрезал я. — Чтобы оставалось время исправить, если вдруг что.

— Так точно! — бедняга аж вытянулся, забыв о своей привычке горбиться. — Сделаю! Не подведу!

Я все же сам лично осмотрел лодку, заодно пообщался с рабочими. Дыру и впрямь почти залатали, на рубку было теперь любо-дорого посмотреть. И выяснилось, что М-79 уже к январю могут доделать. Это наш Костик себя просто перестраховывал.

— Ладно, работай.

До плавбазы добрался на попутном грузовике, водитель которого мне долго рассказывал, как он чуть не провалился в Ладогу на Дороге жизни, но вытащили. А Гришка Антонов, говорил он, не выбрался, утонул в ледяной воде. Прямо в кабине захлебнулся.

Я молча кивал. Тоже ведь подвиг, о котором не стоило забывать. Сколько таких Гришек погибло на Ладоге от бомбежек или от непрочного льда. И сколько жизней они спасли, подвозя к блокадному городу продовольствие, а кого-то, наоборот, увозя прочь, в эвакуацию.

— Спасибо, браток, — я постучал по дверце, и полуторка, стрельнув выхлопом, двинулась дальше.

— Беззубиков! — окликнул меня политрук базы Муха. Точнее, уже не политрук, никак не могу привыкнуть. — Письмо для тебя! А ты все где-то бегаешь.

— Спасибо, — я бережно взял треугольный конверт, вглядываясь в штемпель с буквами, складывающимися в слово Баку.

Поворчав еще немного для проформы, Муха двинулся дальше, по своим делам. А я не стал терять драгоценное время, вскрыл конверт, достал разлинованный тетрадный листок. Почувствовал, как защекотало под сердцем, увидев аккуратные Сашкины строчки.

Милый мой Ваня!

Почта работает плохо, но мы с сыном надеемся, что письмо дойдет до Нового года. У нас все хорошо, Санька нашел тут новых друзей — приехало еще несколько семей беженцев. Пропадает весь день с ними на улице. Рвется в Каспийскую флотилию, представляешь? Грустит,