Боги выше королей - Сергей Анатольевич Артюхин

Вот только результат получился противоположным ожидаемому: большинство написало, что может, вот только Пабло Эскобар уже не обычный.

Сантьяго написал семь страниц. Получил высший балл.

В последнем абзаце он утверждал, что величие человека определяется не тем, считает ли он себя избранным, а количеством жизней, которые изменились благодаря его существованию.

Учительница подчеркнула фразу красной ручкой.

На полях написала: «Опасная логика».

Сантьяго долго смотрел на комментарий, а потом аккуратно дописал карандашом: «Почему?»

Ответа он не получил.

* * *

В августе в общежитии появился первый настоящий образ: его нарисовал Мигель Анхель из выпускного класса. Анхель собирался поступать в Академию художеств и действительно умел рисовать.

Пабло был изображён не президентом. Он без костюма, без галстука, в простой белой рубашке стоял на фоне гор Колумбии. А внизу — дети, рабочие, солдаты, врачи…А вокруг головы — очень тонкий золотой круг.

Сантьяго увидел картину вечером.

Долго молчал.

— Это нимб?

Мигель пожал плечами.

— Можно считать солнцем.

— Оно круглое, — Сантьяго перевёл на Мигеля взгляд, словно пытался понять, насколько тот серьёзен.

— Солнце обычно круглое.

— И находится прямо за головой.

— Совпадение.

Оба засмеялись.

Картину повесили в одной из гостиных старшеклассников, а утром возле неё лежали цветы. И никто не признался, кто принёс.

На следующий день появилась свеча. Через день — ещё три.

А потом кто-то принёс маленькую металлическую табличку, на которой было выбито:

SAN PABLO DE COLOMBIA

Сантьяго смотрел на надпись очень долго.

— Это уже неправильно.

— Почему? — Исабель, стоявшая рядом, нахмурилась.

— Потому что он не святой, — Сантьяго пожал плечами.

— А кто это решает?

— Церковь.

— Церковь когда-то решит. Зачем ждать?

— Исабель…

— Ты сам сказал, что Бог дал ему задачу.

— Это другое.

— Почему?

Сантьяго открыл рот. И не нашёл ответа.

Исабель поставила табличку прямо под картиной. И никто её не убрал.

* * *

Потом появилась молитва. Хотя все упорно называли её не молитвой, а «обещанием».

Так звучало менее неловко и как-то безопаснее.

Текст написал кто-то из старших — авторство потерялось практически сразу, потому что каждый немного менял слова.

Через неделю сложилась общая версия и её произносили перед вечерними собраниями и в их конце.

Сначала человек десять, потом двадцать…А потом потом почти всё старшее общежитие.

Сантьяго долго молчал, а на третьей неделе начал повторять. Тихо, словно стесняясь.

Потом стесняться перестал.

— Мы помним, откуда пришли.

Десятки голосов отвечали:

— Помним.

— Мы помним тех, кто дал нам будущее.

— Помним.

— Мы не вернёмся в голод.

— Не вернёмся.

— Мы не отдадим нашу страну тем, кто хочет снова сделать нас бедными.

— Не отдадим.

— Мы будем строить.

— Будем.

— Мы будем защищать.

— Будем.

И последнее:

— Если Бог сохранил Пабло для Колумбии…

Все вместе:

— Мы сохраним Колумбию для Пабло.

Вот эта часть Сантьяго нравилась больше всего — в ней не было ничего религиозного. По крайней мере, так он себе говорил.

Это была благодарность, долг, обещание — то самое, чему их учили с первого дня в этой школе. Просто доведённое до логического конца.

* * *

В начале августа Сантьяго получил письмо — на конверте стояла печать президентского фонда: его приняли на подготовительные курсы инженерного факультета, полная стипендия, общежитие, учебники. Дополнительная специализация по гражданской защите после второго курса — если сохранит оценки.

Сантьяго прочитал письмо два раза. Потом третий.

Руки дрожали, он сел прямо на кровать.

Перед глазами почему-то возникла старая улица, мать в дверях, сестра, рисующая мелом на стене. Отец, возвращающийся вечером после рейса.

А потом грязь, темнота, боль, чужие руки, вытаскивающие его из-под балки… И женщина из фонда.

Всё это каким-то невозможным образом соединялось в одну линию, которая привела его сюда.

К письму прилагалась стандартная карточка — такие получали тысячи стипендиатов — фотография Пабло и подпись, скорее всего факсимильная: «Учись. Стране нужны люди, которые умеют строить».

Сантьяго прижал карточку ко лбу, просто на секунду, сам не понял зачем. А потом встал и пошёл в старую мастерскую.

Там уже находилось человек шестьдесят. Картина Мигеля висела на стене, а на столе под ней цветов стало больше. Над ней теперь находился крест. И тонкий золотой круг вокруг головы Пабло больше никто не называл солнцем.

Сантьяго подошёл ближе и положил конверт, в котором пришло письмо, перед фотографией.

Исабель посмотрела на него.

— Приняли?

Он кивнул.

Девушка обняла его и коснулась губами его виска.

— Поздравляю!

Кто-то захлопал, потом ещё кто-то, а через несколько секунд хлопало всё помещение.

Сантьяго чувствовал, как горит лицо.

Он должен был сказать спасибо фонду, учителям, людям, проверявшим экзамены, возможно, даже государству — и он это понимал. Но спасибо он хотел сказать только одному человеку.

Сантьяго посмотрел на фотографию.

— Я стану инженером, — произнёс он.

В помещении стало тише.

— Я научусь строить так, чтобы дома не падали. И вытаскивать людей, если всё-таки упадут, — голос дрогнул. Парень положил ладонь на письмо и, смотря на фото, произнес:

— Он дал мне жизнь.

Слова вырвались сами — не совсем правильные. Формальной это вообще была неправда: Пабло Эскобар не вытаскивал его из-под завала, не оперировал ему сломанную руку, не привозил в школу.

Скорее всего, президент вообще не знал, что существует какой-то Сантьяго Рохас.

Но никто в комнате не поправил — потому что все прекрасно поняли, что он имел в виду. Потому что тут подобная история была у каждого.

Исабель тихо сказала:

— Тогда отдай её ему.

Сантьяго посмотрел на девушку.

— Что?

— Жизнь, — она сказала это совершенно спокойно, как самую очевидную вещь на свете. — Если он дал тебе будущее, то потрать его так, чтобы ему помочь.

Несколько человек закивали, а Сантьяго почувствовал странное тепло: не страх, не сомнение, а наоборот, уверенность.

Впервые всё встало на место: одна линия, одна задача.

Он встал перед изображением, а потом, после короткой паузы, опустился на одно колено.

Никто не засмеялся. За ним опустился на колено Карлос. Потом Исабель. Мигель, ещё кто-то…И через полминуты на коленях стояла почти вся комната.

Карлос начал:

— Мы помним, откуда пришли.

— Помним, — ответила комната. И впервые Сантьяго говорил это не