Боги выше королей - Сергей Анатольевич Артюхин

А затем репортер практически заорал:

— ¡El cardenal colombiano Rafael Ignacio Montoya!

— Да! Есть! — Густаво вскочил, а Роберто вскинул вверх руки, словно его любимая команда забила гол.

Лина резко выдохнула, а Пабло остался сидеть — только отсалютовал экрану стаканом.

Рафаэль Игнасио Монтойя. Колумбиец. Его человек.

Хотя нет, не совсем так — пока ещё не пришло время спорить о формулировках. Но это был человек, которого Пабло знал много лет, которого тащил и которому очень и очень помогал: чьи школы строил, чьи фонды финансировал, чьи проблемы помогал решать… И тот, на которого последние недели работала целая сеть, созданная Эскобаром.

И теперь этот человек был Папой.

Пабло вдруг почувствовал, как по спине прошёл холодок: не страх, а что-то другое. Наверное, так чувствует себя человек, который десять лет строил лестницу и только в самом конце обнаружил, насколько высоко забрался.

В этот момент на балконе показался Монтойя в белой сутане и красным плаще.

Он выглядел совершенно иначе. Пабло видел этого человека десятки раз: за столом, на благотворительных вечерах, на проповеди. А ещё с бокалом вина, злым и уставшим, смеющимся над неприличной шуткой. И, однажды — настолько пьяным после длинного ужина, что двум священникам пришлось весьма деликатно помогать будущему наместнику Святого Петра добраться до автомобиля.

Но сейчас на балконе стоял как будто кто-то другой.

Может быть, дело было исключительно в декорациях, а может, некоторые роли действительно начинали менять человека в ту секунду, когда он их принимал.

Монтойя поднял руки. Замолчали даже в гостиной.

Первые слова были посвящены Войтыле — убитому предшественнику, «мученику Панамы».

Человеку, смерть которого, по словам нового понтифика, не должна стать семенем новой ненависти.

Потом Монтойя сказал, что Церковь не отступит, что страх не может определять её путь, и что кровь невинных не должна требовать новой крови невинных.

Тем временем на экране появилось выбранное Монтойей имя: Иоанн Павел III.

Пабло медленно выдохнул. Вот здесь он не удержался.

— А красиво придумано.

Лина, большая специалистка в пиаре, кивнула:

— Действительно красиво.

Не какой-нибудь Пий или Павел, а Иоанн Павел III: вы убили второго — пришёл третий. Преемственность, демонстративный отказ признать победу убийц… И, одновременно, продолжение линии человека, погибшего рядом с Эскобаром.

Ирония во всём происходящем была почти неприличной.

Пабло улыбнулся: десять лет назад он продавал кокаин в Медельине, а сегодня он был президентом, космонавтом, одним из самых популярных людей континента… И человеком, которого после Панамы где-то уже начинали считать едва ли не отмеченным Богом.

А теперь ещё и человеком, который мог посмотреть на новый белый силуэт на балконе Святого Петра и с некоторым основанием подумать: мой Папа.

Да уж, путь получился неплохой — а он ведь ещё не закончил.

Школу имени Симона Боливара открыли в 1981 году, и на старых фотографиях она выглядела почти смешно: два длинных белых корпуса на выскобленной красной земле, несколько молодых деревьев, похожих скорее на воткнутые в почву палки, футбольное поле без травы и бетонная площадка, где во время торжественной церемонии стояли пластиковые стулья.

На одной фотографии Пабло Эскобар держал большие позолоченные ножницы и перерезал ленту, на другой разговаривал с детьми, а на третьей стоял рядом с огромной табличкой:

EL FUTURO PERTENECE A QUIEN LO CONSTRUYE

«Будущее принадлежит тому, кто его строит».

За шесть лет школа изменилась настолько, что первые ученики иногда с трудом узнавали её на тех снимках. Теперь корпусов было пять: появилось отдельное общежитие на триста человек, мастерские, библиотека, химическая лаборатория, медицинский кабинет, спортзал, бассейн, большая столовая и даже небольшой компьютерный класс с пятнадцатью американскими компьютерами, возле которых ученикам младших классов разрешалось находиться только под присмотром преподавателя.

Футбольное поле покрывала настоящая трава, вдоль дорожек росли уже взрослые деревья.

В общежитиях «блочного» типа были общие гостиные с телевизором и виниловым проигрывателем.

Каждый ученик получал форму — три комплекта основной, три комплекта спортивной, учебники, обувь, три полноценных приёма пищи в день (и два «перекуса») и медицинское обслуживание.

Те, кому некуда было возвращаться на выходные, оставались здесь. Некоторые — на неделю, некоторые — на месяцы. А некоторые жили в школе годами.

Сантьяго Рохас относился к последним.

Ему было семнадцать лет, он был высоким, худым и всё ещё слегка сутулился, будто никак не мог привыкнуть к тому, что за последние два года вытянулся почти на двадцать сантиметров.

Когда Сантьяго было одиннадцать, у него имелись мать, отец, младшая сестра, маленький дом на склоне и совершенно чёткое представление о будущем: он собирался стать водителем автобуса.

Отец водил автобус — следовательно, Сантьяго тоже будет водить автобус.

В одиннадцать лет подобная логика парнишке из колумбийского захолустья казалась безупречной.

А потом три дня шёл дождь.

Сначала взрослые ругались на протекающую крышу… Потом по улице потекла мутная вода.

А ночью гора сдвинулась.

Сантьяго почти ничего не помнил о самом оползне: только грохот, крик матери. А ещё то, как кровать куда-то поехала, и как грязь ворвалась в комнату вместе со стеной.

А потом боль — и темнота.

Его нашли спустя почти одиннадцать часов: мальчик лежал в воздушном кармане между рухнувшей балкой и остатками вставшей на бок кровати, чей металлический каркас погнулся, но устоял. Он тогда сломал руку и наглотался столько пыли, что ещё несколько месяцев кашлял при каждом сильном вдохе.

Тело матери нашли на следующий день. Сестры — через три. Тело отца вообще не нашли.

Официально он числился среди пропавших без вести, хотя Сантьяго давно понял, что это просто более вежливый способ написать слово «мёртв».

После больницы мальчик несколько месяцев жил у тётки.

У тётки уже было пятеро детей, муж с повреждённой спиной и дом из двух комнат.

Поэтому, когда появилась женщина из фонда Эскобара и предложила место в новой школе с полным пансионом, никто особенно долго не спорил.

Так Сантьяго оказался здесь.

Первое время он ненавидел школу: здание, кровать с белыми простынями, других детей и воспитателей, заставлявших его есть. Ненавидел психолога, который раз в неделю спрашивал, снятся ли ему родители.

А особенно ненавидел дождь: стоило ночью воде застучать по крыше общежития, как он просыпался и несколько секунд не понимал, где находится.

Потом хватался за край кровати и ждал, что пол снова поедет.

Но нет, не ехал — да и крыша не