Боги выше королей - Сергей Анатольевич Артюхин

Точное число погибших неизвестно — по разным оценкам погибло уже от ста до тысячи человек, и очевидно, что конкретную цифру никто назвать не сможет. Но уже понятно, что новая волна эскалации и не думает затихать.

В Бейруте снова появляются блокпосты там, где их успели убрать. Семьи покидают кварталы, в которых ещё неделю назад считали себя относительно безопасными. Христианские церкви собирают пожертвования, шиитские проповедники говорят о новой войне Запада против ислама, а оружие поступает в страну быстрее, чем гуманитарная помощь.

И особенно тревожно то, что ливанские христиане больше не чувствуют себя одинокими: после гибели понтифика деньги идут из Италии и Испании, Ирландии и Соединённых Штатов, из стран Латинской Америки.

Официально — на медикаменты, продовольствие и помощь беженцам.

Неофициально всё больше дипломатов признают: далеко не каждый корабль, входящий в ливанские порты, везёт только одеяла.

Для страны, которая больше десяти лет живёт в состоянии гражданской войны, даже несколько тысяч новых винтовок могут означать годы войны, а речь идёт о совсем других масштабах «помощи». И конца-края этому не видно — уже понятно, что регион вступает в новый виток спирали кровопролития.

Ливан — только начало

Ирано-иракская война, и без того ставшая одной из самых кровавых войн нашего времени, в последние недели вновь ожесточилась.

Багдад использует Панаму как доказательство того, что радикальный шиитский терроризм представляет угрозу всему миру, а Тегеран обвиняет Ирак и его западных союзников в попытке превратить смерть Папы в оправдание новой кампании против Ирана.

На фронте снова говорят о наступлении: с обеих сторон.

В городах снова звучат сирены, а в Персидском заливе всё чаще появляются военные корабли великих держав, и всё меньше людей уверены, что следующая ракета попадёт именно туда, куда её собирались направить.

Одновременно тревожные новости приходят из Газы: столкновения между палестинской молодёжью и израильскими военными становятся практически ежедневными. Камни сменяются бутылками с зажигательной смесью. Аресты вызывают новые демонстрации. Похороны превращаются в митинги, а митинги — в беспорядки.

То, что ещё несколько месяцев назад выглядело как серия локальных столкновений, начинает всё больше напоминать первые признаки чего-то значительно большего.

И здесь тоже меняется язык: всё чаще говорят не о земле, не о границах и не о политике, а о вере, мучениках и мести.

И это, возможно, самое опасное изменение: потому как если с политическим противником можно договариваться, то с человеком, убеждённым, что за его спиной стоит Бог, договориться значительно сложнее.

И на этом фоне стремительно ухудшаются отношения между Израилем и Сирией: Дамаск обвиняет Израиль в вооружении христианских сил Ливана. Тель-Авив отвечает обвинениями в поддержке шиитских группировок и переброске сирийских частей ближе к линии соприкосновения.

Самолёты двух стран всё чаще встречаются над Ливаном, и пока — ПОКА — пилоты расходятся мирно, а ракеты остаются под крыльями.

Ни один из этих конфликтов не начался в Панаме: Ливан горел задолго до смерти Иоанна Павла II, Иран и Ирак годами уничтожают друг друга, Сирия и Израиль имеют достаточно старых счетов, а палестинцы и израильтяне не нуждаются в новых причинах для ненависти.

Но порой история не создаёт пожар: она просто открывает дверь в комнату, где давно пахнет бензином, и позволяет внутрь попасть одной искре.

Панама стала такой искрой, дав одной из сторон нового мученика и ощущение моральной правоты. Дала причину ничего не прощать.

И всё больше людей по обе стороны конфликта начинают верить, что насилие — уже не преступление, а долг.

Ближний Восток переживал подобное раньше, и именно поэтому происходящее сегодня пугает особенно сильно: все знают, чем это может закончиться, и всё равно продолжают двигаться туда.

Упрямо, шаг за шагом.

Неизвестно, чем закончится это обострение обстановки, но очевидно, что целый регион стоит на краю пропасти — и вместо того, чтобы отойти назад, спорит лишь о том, кто должен первым сделать последний шаг.

* * *

Белый дым появился в 18:43 по римскому времени: Пабло заметил его одновременно с ведущим Columbian World News — латиноамериканского аналога CNN, создаваемого Линой вот уже несколько лет.

Сначала над трубой Сикстинской капеллы показалась какая-то неопределённая серая муть, которую комментатор ещё несколько секунд осторожно называл «возможно, белым дымом». Потом дым повалил гуще, стал совершенно очевидно светлым, и площадь Святого Петра взорвалась.

Даже через телевизор это ощущалось физически: толпа коллективно выдохнула, качнулась… Кто-то закричал раньше остальных, потом звук подхватили десятки тысяч глоток, и через несколько секунд площадь ревела так, словно сборная Италии забила решающий гол в финале чемпионата мира.

Зазвонили колокола.

На экране, прямо рядом с репортёром заливалась слезами какая-то женщина, а обнимающий её мужчина сначала безостановочно крестился, а потом начал что-то кричать в камеру, совершенно не заботясь о том, понимает ли его журналист.

В нижней части изображения появилась надпись: HABEMUS PAPAM.

Пабло медленно поставил стакан на стол и негромко произнёс:

— Ну вот.

Больше сказать было пока нечего.

Он сидел в кресле в небольшой гостиной на втором этаже дома в Napolese, вытянув всё ещё побаливающую ногу на пуфик. Трость стояла у подлокотника. Плечо уже почти перестало мешать в обычной жизни, хотя врач категорически не советовал проверять, насколько именно «почти». Голова тоже наконец перестала отзываться тошнотой на каждое резкое движение, хотя временами совершенно неожиданно начинала болеть так, словно внутри кто-то медленно закручивал винт.

Но, в общем и целом, жив — что после Панамы уже являлось неплохим результатом.

Лина сидела на диване рядом, поджав под себя одну ногу и устроив на животе тарелку с нарезанными фруктами. Последний месяц беременности сделал её заметно тяжелее, медленнее и, по мнению самой Лины, похожей на большой воздушный шар.

Пабло с этой оценкой категорически не соглашался… Впрочем, спорить с женщиной, находящейся на восьмом месяце, вообще было занятием для людей либо очень смелых, либо очень глупых. Особенно учитывая тот факт, что Лина могла переходить из состояния «муси-пуси, люблю тебя, мой лев» в состояние «ты — причина моего нынешнего состояния и я хочу тебя убить» примерно за пять секунд…

На другом конце дивана сидел Густаво, а Роберто развалился в ещё одном кресле. И больше никого: Пабло специально запретил превращать просмотр в оперативный штаб.

Никаких телефонов каждые две минуты, никаких «наш человек сообщил» и никаких попыток узнать результат раньше остальных. Ведь, во-первых, после закрытия