Боги выше королей - Сергей Анатольевич Артюхин
Сантьяго не заметил, как именно школа стала домом, причем не «почти домом», а просто «домом».
Здесь он научился плавать. Здесь впервые увидел компьютер. Здесь сломал нос в драке в тринадцать лет и впервые поцеловался в пятнадцать.
Здесь учитель физики однажды показал ему фотографию разрушенного моста и два урока объяснял, почему тот рухнул — Сантьяго тогда почти не моргал. И именно в тот момент понял, что он уже не хочет быть водителем автобуса.
Он хотел строить: мосты, подпорные стены, дома и дороги. Но больше всего хотел научиться спасать людей.
В школьной библиотеке у него была отдельная тетрадь, куда он переписывал всё, что находил о землетрясениях, наводнениях, обрушениях и поисково-спасательных операциях.
В пятнадцать он знал, как работают гидравлические распорки, знал, что такое сейсмическая волна и знал, почему после землетрясения опасно сразу заходить в повреждённый дом.
Он знал, сколько примерно человек может прожить под завалом без воды.
Он твёрдо собирался поступить на инженерный факультет Национального университета: Фонд Эскобара уже подтвердил стипендию — если оценки не упадут.
А они не упадут: Сантьяго в этом не сомневался. Он пообещал это себе и своей погибшей семье.
На стене его комнатки над кроватью висели три фотографии.
На первой — родители и сестра.
На второй — огромный японский кран, разбирающий завалы после землетрясения.
На третьей — Пабло Эскобар.
Фотография Эскобара вообще имелась почти у каждого воспитанника общежития, и не обязательно именно над кроватью: у кого-то на столе, у кого-то внутри шкафа, у кого-то между страницами учебника.
В этом не было ничего необычного: портреты Эскобара вообще присутствовали в школе повсюду. Один большой висел в центральном холле рядом с Симоном Боливаром, другой — в библиотеке, а ещё один — в актовом зале.
В младшем корпусе находилась целая стена с фотографиями истории школы: строительство, открытие, первые выпускники, приезд Эскобара, вручение компьютеров, открытие нового общежития…
Каждое утро после гимна директор или дежурный преподаватель напоминал ученикам одну и ту же вещь: учёба — это не подарок, а возможность, которую им дали и которую они обязаны оправдать.
Им объясняли, откуда появились школы, кто оплачивает больницы, строит дороги, кто создаёт рабочие места для их родителей… Кто их кормит, в конце концов, будучи совершенно не обязанным это делать.
Вообще, на уроках граждановедения о президенте говорили часто, а на истории современной Колумбии — ещё чаще.
В школьных учебниках деятельность фондов Эскобара вообще занимала десятки страниц.
И, говоря откровенно, учителям даже не требовалось особенно стараться: хотя бы потому, что пропаганда вообще лучше всего работает тогда, когда человек может выйти за школьные ворота и увидеть её доказательства собственными глазами. Да даже можно было и не выходить, а просто посмотреть по сторонам…
Сантьяго прекрасно понимал, что их воспитывают лояльными, хотя слово «лояльность» никто не использовал: говорили про благодарность, ответственность, долг перед страной, про то, что новое поколение должно помнить того, кто дал ему шанс.
Но детям было не пять лет — они всё понимали. И, в общем-то, никого это не беспокоило.
Потому что когда преподаватель говорил: «Президент Эскобар дал вам возможность учиться», — Сантьяго мог посмотреть вокруг и ответить: да. Дал. Вот кровать, вот учебник, вот еда. А вот университетская стипендия.
И он сам, живой и собирающийся стать инженером и спасателем, вместо того, чтобы в двенадцать лет таскать мешки на рынке.
Пропаганда становилась гораздо убедительнее, когда была правдой хотя бы наполовину. Здесь речь шла не о половине, а почти о чистой правде.
А потом, после Панамы, что-то изменилось, и сначала Сантьяго не смог бы объяснить, что именно.
Утром после сообщения о взрыве занятия отменили, воспитанников собрали в актовом зале, где уже стояли фотография погибшего Иоанна Павла II, большой крест и десятки свечей.
Когда объявили, что генерал Торрихос тоже погиб, несколько учениц заплакали, но затем директор сообщил, что президент Эскобар жив — и зал взорвался.
Это было не запланировано: никто не сказал хлопать, не давал команды вставать, но триста с лишним детей одновременно оказались на ногах — и Сантьяго тоже.
Он кричал вместе со всеми. Не помнил что — это была чистая эмоция.
Потом кто-то начал:
— Эль-Патрон! — и зал подхватил.
Преподаватели пытались успокоить учеников… Без особого успеха.
А вечером по телевизору в гостиных дети увидели кадры: разбитые машины, окровавленная рубашка телохранителя, стена, изрешечённая пулемётными очередями, разрушенный зал собора.
Стало известно про то, что была еще и засада на дороге, что президент ранен — но всё равно выжил.
А следующим утром Сантьяго сидел на кровати и смотрел на газетную фотографию почти час. И первая мысль была вполне рациональной: хорошая охрана, бронированные автомобили, удачно сложившиеся обстоятельства — он вообще любил рациональные объяснения, будущий инженер всё-таки.
А потом за обедом кто-то сказал:
— Бог его не отдал, — все засмеялись, и Сантьяго тоже.
Но ночью почему-то долго не мог уснуть.
* * *
Через неделю фотографий Эскобара в школе стало намного больше, и никто сверху этого не организовывал.
По крайней мере, Сантьяго так думал. Официальная часть выглядела вполне привычно: на утренних построениях говорили о стойкости президента, рассказывали, как важно не поддаваться террору. В актовом зале появился новый плакат:
COLOMBIA NO SE ARRODILLA.
Колумбия не становится на колени.
Под ним — фотография Эскобара многолетней давности, та, где он после покушения на него стоял окровавленный и с вскинутой рукой перед собственным разбитым пулями офисом.
Президентская администрация прислала школам обращение, и его зачитали перед занятиями: сам Пабло благодарил людей за поддержку, призывал сохранять спокойствие и отдельно просил не переносить ответственность террористов на целые народы и религии.
Вполне нормальная государственная пропаганда, даже умеренная.
Вот только дети пошли дальше. Сначала появились ленты: белые и зелёные, их носили на запястьях. Кто это придумал и почему такие цвета? Сантьяго не смог бы ответить на этот вопрос даже перед расстрельной командой.
Потом кто-то придумал прикалывать к форме маленькие металлические буквы PE. Их в школьной мастерской за одну ночь сделали больше сотни.
Потом старшеклассники начали собираться по вечерам — ну или точнее, собираться с не с теми целями, что обычно.
Сантьяго пришёл на первое такое собрание скорее из любопытства.
Человек десять сидели прямо на полу в дальнем помещении их старой мастерской, где пахло машинным маслом, деревом и дешёвыми свечами.
На стене висел большой портрет президента — не официальный, а тот самый, с вздетой к небу