Никто не узнает - Юлия Амусина
— Придурок ненормальный, ты хорошо понимаешь русский язык? — вскипаю от злости. — Я тебе сказала не трогать меня! Отвали, ты слышишь?
— Слышу. Очень хорошо тебя слышу. А еще чувствую отклик твоего тела. Можешь говорить что угодно, но тебя не на шутку заводит, когда я делаю так… — и его ладонь медленно ползет выше по моей ноге, задевая внутреннюю сторону бедра. Я сжимаю колени, на глаза наворачиваются глупые злые слезы, а низ живота против воли скручивает тугим узлом, простреливает ниже, потому что злость вовсе не преобладает над противоестественным притяжением, которое не получается отрицать. Меня пугает собственная реакция на этого типа, и вместе с тем я нахожу себе оправдание, сваливаю эту чертовщину на язык тела, инстинкты и прочую малообъяснимую чушь… Потому что так легче. Потому что только таким образом я могу убедить себя в том, что это не моя вина, я абсолютно безвинна перед Филом. Ведь это вовсе не я, я не такая, совсем не такая…
— Сукин сын! — мысли о Феликсе слегка приводят меня в чувство, бью ладонью по рулю, дергаясь от братца к самому краю сиденья. — Я сейчас остановлю машину…
— Здесь, посреди темной дороги? Чтобы я тебя трахнул? Ты этого хочешь? — шепчет насмешливо и руку свою проклятую не убирает, поглаживает мое бедро, сдвигаясь еще ближе ко мне, от него уже попросту некуда бежать, только выпрыгивать из машины.
— Марк… — мой голос все же срывается, я почти в отчаянии и попросту не знаю, что мне делать, как образумить его, заставить прекратить эти грязные игры. — Хватит. Пожалуйста. Какого черта ты постоянно все усложняешь! — последнюю фразу уже кричу в бессилии, в действительности не находя подходящего ответа на такой простой вопрос.
— Я усложняю? Напротив, сестренка, я все упрощаю. Между нами. Заметь, я как могу щажу твою девичью честь и все беру на себя, чтобы тебя потом не так сильно тревожили муки совести, если, конечно, она у тебя есть…
Его ладонь ложится между моих ног, и я в захлестывающем отчаянии стискиваю руль обеими руками, поспешно бью по тормозам, потому что только так могу свести ноги вместе, отвлечься от управления автомобилем и дать отпор этому уродскому нахальному козлу с запредельным самомнением, но он даже теперь не прекращает… Вовсе не думает отстраниться и оставить меня, наконец, в покое. Он снова делает какие-то свои выводы, подается ко мне и шепчет возле самого уха:
— Спорим, ты уже мокрая?
Машина останавливается, замирает рядом с обочиной, а я, развернувшись, с силой бью Марка по руке, в бешенстве отталкиваю от себя, но он только смеется, совсем не принимая меня всерьез. Я для него не более чем игрушка, кукла на ниточке, которой можно управлять в свое удовольствие. От этого хочется разреветься, как в детстве, когда я не могла добиться желаемого и очень расстраивалась из-за того, что у меня ничего не выходит. И сейчас ни черта не получается, Марк не в пример сильнее и он действует на меня подавляюще. В его присутствии я как никогда ощущаю собственную беспомощность и уязвимость, подстегиваемую слишком острой реакцией тела. Это так унизительно. Я не знаю, как ему удается проворачивать подобные фокусы, но он стабильно держит надо мной верх. Бесит меня этим, раздражает, распаляет во мне острую ненависть…
И да, я действительно мокрая. Его трудно выносить, но пытаться противостоять ему еще труднее, черт…
— Не стоит так нервничать, сестренка. Я прямо сейчас могу дать тебе все, чего ты так хочешь, — продолжает измываться Марк, слишком интимным жестом заправляя мне за ухо прядь волос. Я панически дергаюсь от него, вновь машинально бью его по ладони, но на сей раз он перехватывает мое запястье, больно сжимает пальцами и тянет к себе.
— Отпусти, — по слогам выплевываю я, вперяясь в него взглядом, полным искренней ненависти, но ему плевать.
— Тебе это нужно. Видела бы ты свои глаза, яркие, горящие, как у голодной кошки… — не отпуская меня взглядом, мягко гладит большим пальцем мое запястье, провоцируя еще более крупную дрожь по всему телу. — Обрати внимание, сейчас предлагаю я. Потом уже придется просить самой…
— Просить⁈ — едва ли не задыхаюсь от возмущения подобной непоколебимой наглостью, дергаю рукой. — Откуда у тебя такое раздутое самомнение, придурок?
— Значит, любишь просить… — задумчиво тянет он, продолжая водить пальцем по моему запястью.
— Что ты несешь! Я в жизни тебя ни о чем не попрошу!
— И кто же из нас все усложняет? Смотри, дорогая, ты вся дрожишь, твое дыхание слишком частое, губы приоткрыты и грудь поднимается так соблазнительно… — он ведет глазами ниже моих ключиц, останавливаясь на зоне декольте, и я с трудом сглатываю, боясь даже думать о том, почему моя реакция на этого урода не совсем такая, какой должна быть. Точнее, совсем не такая. — Если я забью на твои отговорки и дам себе волю проверить, насколько сильно ты меня не хочешь… уверен, что не останусь разочарован. Ты горячая штучка, хотя и слишком замороченная. В твоей голове так много всякого шлака…
— Хватит, — сипло прерываю я. — Заткнись уже… и руку мою отпусти…
— А волшебное слово?
— Больно! — дергаю скованным его пальцами запястьем, и он все же меня отпускает. Не могу удержаться, принимаюсь растирать кожу, посверкивая в сторону братца недобрым взглядом, а в мыслях все еще звучит его голос, эти интимные нотки, просачивающиеся в мое сознание самым кошмарным воплощением.
— Твой мальчик тебя совсем не удовлетворяет, — делает вывод Марк, продолжая разглядывать меня, словно простейшее под микроскопом.
— Я сотню раз тебе повторю, что это, черт возьми, не твое дело! Слушай, Марк, если ты хочешь доехать до города на машине, а не идти пешком, то бросай свои подлые штучки, понял меня? Я не собираюсь все это терпеть. Вышвырну тебя к чертовой матери, и делай, что хочешь, ублюдок…
— Надо же, какой ты бываешь грозной, — смеется он.
— Еще хотя бы движение в мою сторону, и вышвырну, — видя, что он спокойно сидит в своем кресле, я несколько приободряюсь, трогаю машину с места, хотя грудь все еще тесно сжимает напряжением, а там, где Марк касался меня ладонью, словно образовались ожоги. — Можешь не сомневаться.
— Я не сомневаюсь, — хмыкает он. —