Проиграй мне, недотрога - Ульяна Николаевна Романова

— Так, вот этот с наглой мордой — это Ванилька, дерзкая, как пуля резкая. Вон тот спокойный Лаваш, жрет и спит — настоящий мужик. А этот очаровашка Кусь, он не любит, когда его за ушами гладишь, только пузо.

Я улыбалась, глядя, как Тихон заботится о котятах, зная каждого. И словно растворялась в воздухе от того, насколько мне было хорошо с ним.

Потянулась к Ванильке, но подбежала Офелия, мягко пряча от меня детей. И снова прильнула к Тихону, который возмущенно охнул:

— Малая, если я твоих детей воспитываю, то это не значит, что ты мне личную жизнь сейчас похеришь, поняла? Пришла с помойки с детьми — веди себя прилично и не хами моей женщине! Она только посмотрит, ты не мороси, поняла?

Я не удержалась и рассмеялась.

— Она просто мать, Тихон, которая защищает своих детей.

— Угу. Предприимчивая еще такая, сразу и детей родила, и дом нашла, — согласился он, поглаживая Офелию. — Ты на нее не обижайся, ладно? Она вообще нормальная, ласковая.

— Тебя просто кошки любят, — мягко ответила я.

— Обе? — с такой искренней надеждой уточнил он, что я не могла не улыбнуться. — Ну скажи, что я тебе хоть нравлюсь.

— Нравишься. Очень, — выдохнула я.

Он засвистел как мальчишка, улюлюкнул и влюбленным взглядом осмотрел меня с ног до головы, все еще замотанную в полотенце.

— Тихон, дай мне во что-нибудь переодеться, — попросила я.

Он не сразу понял, что я сказала. Мотнул головой, вернул котенка на лежанку и потопал в спальню. Пара секунд, и оттуда раздался восхищенный свист:

— Янина Сергевна, красненькое, кружевное… Все, как я люблю.

— Ты только что заметил? — возмутилась я, которая все утро нервничала, собиралась и трижды переодевалась!

— Радуйся, женщина, я так сильно тебя хочу, что если бы в бабушкиных панталонах была — это ничего бы не изменило!

— В следующий раз проверим, — развеселилась я.

— А сегодня на бис наденешь красненькое? — В проеме двери появилось его счастливое лицо.

А затем — рука с моим бельем на указательном пальце.

Я молча отобрала трусики и сразу же их надела. У Тихона случился столбняк, рот приоткрылся, а глаза затянуло мечтательной дымкой.

Он сглотнул и молча вернулся в комнату, вынес мне свою футболку и остановился, скрестив руки на груди.

Я опустила взгляд на его полотенце и покраснела, вдруг ощутив каждой клеточкой кожи, что я желанна. Его взгляд и его тело реагировали на меня как на женщину, которая дорога, которую желают, которую обожают…

В груди, там, где сердце, вдруг стало тепло и светло. И не было бабочек, да и сомнений больше не осталось — ушли даже самые стойкие.

Я закусила губу, сняла полотенце, протянула его Тихону и медленно надела его футболку, слыша, как он громко втянул носом воздух. С полотенцем в руках он подошел ко мне, нежно погладил ладонью мою щеку и признался:

— Никогда меня от женщины так не уносило, Янина.

И так у него искренне это получилось, что я не нашлась с ответом. Просто сама потянулась к нему, за его рукой, чтобы трогал, гладил, обнимал…

И он трогал. Гладил. Тискал. Целовал, кормил и любил меня до поздней ночи. Танцевал со мной и снова целовал, постоянно держа в объятиях, словно боялся, что я убегу.

А ночью, когда пришло время ложиться спать, я и сама не заметила, как уснула в его руках. Крепко, спокойно и без сновидений.

Три месяца спустя

— Отойди от моего байка, засранец! — пыхтела Машка, замахиваясь ногой.

— Марья, ты три месяца пытаешься вручить мне пинок благодарности, еще ни разу не вышло, — уворачиваясь, заржал я.

— Благодарности? — у сестры задергались оба глаза. — Ты меня двое суток дома запертой держал!

Марья попыталась ударить меня по лицу. Увернулся и рявкнул:

— А ну, цыц! Дыши! Носом дыши и успокойся! Деньги нашлись, школу открываешь, что ты моросишь, как будто тебя пчела за зад укусила?

Машка остановилась с воздетым кулаком и сопела.

— Я тебе продуктов оставил, интернет оплатил, даже туалетную бумагу купил, — напомнил я про ее заточение.

— Тиша…

— Я тридцать почти один год уже Тиша, и сестра у меня все еще одна! Нехер тебе там ловить было! Все, разговор окончен. Батя где?

Мы стояли во дворе дома родителей. Приехали почти одновременно, Машка на пару минут раньше. И пока она запирала ворота, мне не посчастливилось встать возле ее драгоценного байка.

Нынче Марья воспринимала меня как прямую угрозу ее любимому транспорту и наезжала каждый раз, когда я мог это слышать. Лично, по телефону и в сообщениях.

Хрен с ней. Зато живая и все конечности на месте.

— В доме, где ему еще быть? — проворчала она, успокаиваясь.

— Значит, пойдем в дом, — решил я, — и не маши руками, боевой кролик, я и сдачи дать могу.

— Не можешь, ты девушек не бьешь, — мстительно прошипела Машка.

— Ты не женщина, ты сестра, — хмыкнул я.

Но мы оба знали, что мне совесть не позволит обидеть женщину. И уж точно я сам себе руку откушу, если даже случайно ударю представительницу прекрасного пола. Батя мне это с самого детства втолковывал настолько, что я даже с сестрой никогда в шутку не дрался.

— Стой. Как у тебя с Яниной дела?

— Вы ж общаетесь. Спроси у нее, как у нее со мной дела. У меня с ней все отлично.

— Мы просто катаемся вместе, — пожала плечами Машка, — она мне душу не открывает, а я хочу, чтобы ты страдал.

— Я страдаю, — согласился я, — очень.

— По лицу не видно.

— А так? — Я состроил самую жалостливую моську.

— Тиш, я серьезно. Мы вместе катаемся иногда, я вообще хочу Янину к себе в школу преподавателем переманить хотя бы на пару раз в неделю. Она крутая.

— Я знаю, — улыбнулся я, — она невероятная.

— Влюбился, — умилилась Марья, — и что? Когда съезжаться? Ты жениться планируешь?

— Планирую, Машка, планирую. Только с жильем надо что-то решать.

— А что не так? — не поняла она.

— То, что у нее Элина. Ей нужна своя комната. У меня двушка, а к Янине я не перееду, иначе яйца можно на помойку выбрасывать. И я не знаю, как Лина воспримет мою идею. Мы вроде дружим, она не против того, что я с Яниной, но она ребенок и…

— Ей тринадцать.

— Угу. Дите, — согласился я на полном серьезе.

Марья засмеялась и похлопала меня по плечу:

— Наконец-то я увидела тебя влюбленным. Я думала, ты бесчувственная зараза.

— Я