Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

— Не гордыня, владыко. А ответственность. Если я знаю, как укрепить фундамент, чтобы здание не рухнуло на головы моих детей, разве не грех промолчать?

Кажется, каждый из нас теперь думает о своём. Но Макарий всё же решает высказаться:

— Вы оба ищете пути. И оба видите дальше многих. Да хранит вас Господь и да направит ваши умы на благо, а не на погибель души. — С этими словами Макарий встаёт и, поклонившись, удаляется.

Мы остаёмся одни в полумраке библиотеки, и я не перестаю удивляться, как многое можно узнать друг о друге за совсем короткий диалог. Я всё-таки показываю ей обещанный фолиант, и, к собственному удивлению, вместе с Татьяной он читается намного живее. Мы выходим в практически пустой зимний сад. Татьяна цитирует стихи Саади:

'Я лика другого с такой красотою и негой такой не видал,

Мне амбровых кос завиток никогда так сердце не волновал.

Твой стан блистает литым серебром, а сердце, кто знает — что в нём?

Но ябедник мускус дохнул мне в лицо и тайны твои рассказал'.

Я не могу оторвать от неё глаз, и чтобы не выглядеть совсем уж идиотом, отвлекаю её шутками. Настроение девушки меняется, и вот она уже, запрокинув голову, звонко хохочет. И её смех сегодня — самый обожаемый звук во всём мире.

И в этот момент нам навстречу движется знакомая, перекошенная злобой физиономия. Я инстинктивно задвигаю Татьяну за спину. Но Нагой, смерив нас презренным взглядом, проходит мимо. Мы переглядываемся и разражаемся хохотом. А после я провожаю девушку до дома.

Я то и дело отрываюсь от работы. Минула уже неделя, а я до сих пор словно чувствую повсюду запах её духов. Не сразу замечаю какую-то суету вокруг. Меня немедленно просят к князю. Я вхожу и вижу, как двое стражников держат Онфима, у которого наворачиваются слёзы.

— Я не брал! — повторяет мальчишка.

Я смотрю на хмурое лицо князя и на серебряную чашу, что тот вертит в руках.

— Онфим не вор… — начинаю я, но князь прерывает меня жестом.

— Довольно.

Мы кого-то ждём, и вскоре в палату входит Григорий Нагой, который по «счастливой случайности» обнаружил вора по следам. Нагой предлагает отправить мальчонку в монастырь на перевоспитание, якобы проявляя милость. Князь по-настоящему раздражён, а потому велит нам всем убраться. Я не успеваю никак защитить бедного Онфима. Отправляюсь к себе и не могу найти себе места. Вот же гад!

— Федя! Да что ж это творится? Мальчонку сгубили! Кто этот подлец? Говори, я его на части порву! Ты же должен знать, у кого здесь враги! — Никита яростно врывается ко мне.

— Не знаю я, Никита. Не знаю. Может, и правда мальчик что-то стянул… Зачем тебе это? Не впутывайся. — Отворачиваюсь к окну, чтобы он не смог разглядеть тревогу на моём лице. Никита не должен воевать с Нагим, я просто не имею права втягивать боярина в такие проблемы.

— Да ты что? Мы же друзья! Или нет? — Я молчу, и Оболенский, расценив это по-своему, растерянно уходит.

Я не сплю всю ночь, думая о мальчике. Вот какая судьба здесь ждёт тех, кто со мной связывается. Лица Емели и Прокопия никуда не пропали, и я так же вижу их. Наутро меня требует к себе князь.

— Подойди. Ближе.

Я подхожу к столу, и Телепнёв яростно швыряет стопку бумаг:

— Знакомо?

— Сметы на закупку сена и овса для государевых конюшен, светлейший князь. Я их составлял.

— Составлял⁈ Вражеский лазутчик не составил бы лучше! Смотри! — Князь в ярости бьёт кулаком по столу. — Здесь! И здесь! Цены завышены в полтора раза! А здесь — фиктивная поставка дров, оплаченная из казны! Нагой принёс расписки, накладные! Всё состряпано так чисто, будто ты не смерд, а дьяк приказной, двадцать лет ворующий!

— Князь Иван Фёдорович… — начинаю я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Эти бумаги — ложь.

— Молчать! Я тебе верил! Я вознёс тебя из грязи, дал власть, поставил над боярскими сынами! А ты оказался самым обычным вором. Жадным и глупым. Ты думал, я не проверю? — Князь отворачивается и смотрит в окно. — Самое горькое не воровство. Воруют все. Горько — быть обманутым. Пока я готовил поход, ты обкрадывал ратников, которые завтра, может, жизнь за меня положат. — Он произносит это совсем тихо.

— Князь, ты дал мне власть, но не дал самой главной защиты — своего доверия, когда является враг с пачкой лживых бумаг. Я не прошу милости, но прошу один день времени, чтобы доказать, что правда — моя.

Князь поворачивается и вглядывается в мои глаза. Он может предать меня казни прямо сейчас.

— Сутки, Фёдор. Не явишься с доказательствами — плаха будет тебе милостью. Чтобы другим неповадно было обманывать Телепнёва-Оболенского. Вон!

Я возвращаюсь в свои палаты и начинаю составлять план добычи улик против Нагого. Онфим обмолвился о человеке с приметным шрамом — если удастся его разыскать и подкупить, возможно, он расскажет правду. В любом случае, начинать с чего-то нужно. Отправляюсь на конюшни, ведь именно там странный тип и был замечен впервые. Встречаю Гурьяна, стремянного Никиты.

— Гурьян, — обращаюсь я к нему, проводя пальцем от угла рта до подбородка. — Не встречал ли ты человека со шрамом вот так?

Гурьян хмурится, потирая ладонью щетину.

— Видел, Фёдор Алексеич. В тот самый день, когда чаша пропала. Стоял в тени у водопоя, будто кого-то поджидал. Но кто он — не ведаю. И с тех пор больше не встречал.

Решаю следующим шагом обойти приказных дьяков — может, кто-то из них захочет помочь. Один за другим они отмазываются от меня при упоминании Григория Нагого. Все внезапно «очень заняты» или «ничего не видели, ничего не знают».

Времени остаётся совсем немного, и следующим, последним шагом, я иду к купцам. Эти люди знают цену монетам и, возможно, укажут на человека со шрамом. Но купцы прямо говорят, что боятся давать показания против боярина. Советуют и мне не искать управы на него. Вот если бы они знали, что на кону стоит моя голова. Но я никому не могу этого сказать, ведь услышать, что моя жизнь ничего не стоит, — горше удара топором.

Я понимаю, что один стою против сплочённой клики. И только в сказках герои разбивают всех противников и побеждают. В реальности был Фёдор