Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

Дверь за Татьяной тихо закрывается, оставив в горнице лёгкий шлейф её духов — смесь цитруса и мёда. Я стою посреди комнаты, разрываемый противоречивыми чувствами: тепло её руки на своём локте, торжество от найденной зацепки, лёгкое головокружение от близости и щемящая тревога за её крестьян. Я подхожу к столу, чтобы собрать разбросанные свитки, как вдруг дверь с силой ударяется о стену. На пороге, едва переведя дух, стоит Онфим. Лицо мальчика белое как мел, глаза пронизаны ужасом. По сбившемуся дыханию понимаю: бежал он стремительно и без оглядки.

— Фё-Фёдор Алексеич! — выдыхает он, голосом срываясь на визгливый шёпот.

— Онфим? Что случилось? — я бросаю бумаги и подхожу к перепуганному подростку. — На тебе лица нет!

— Они за тобой следят! — мальчику бьёт мелкая дрожь, а я чувствую, как по спине пробегает холодок. — Я пошёл к конюшне, хотел поглядеть, не вернулся ли купец с твоими дарами, и случайно подслушал разговор.

Онфим цепляется за косяк двери, словно стараясь удержаться на ногах.

— Двое в кафтанах попроще, но с боярскими лицами. Один сказал: «Доложу Григорию Петровичу, с кем его боярыня по вечерам шатается». А второй засмеялся и… — мальчик замолкает, его взгляд выражает полное отчаяние.

— Говори! — прикрикиваю я, уже не скрывая тревоги.

— Он сказал: «Небось, скоро и шататься перестанет. Князь Телепнёв своего выдвиженца в обиду не даст, но коли тот сам в трясину полез… найдём, за что зацепить. А нет — так и в трясине утонуть можно ненароком».

Мы замолкаем. Я чувствую, как по венам бежит огнём адреналин. «Я никогда не дрался, лишь получал. Но если тронут Татьяну…»

— Молодец, что не испугался и прибежал, — я кладу руку на плечо Онфима, чувствуя, как он дрожит. — Запомнил их лица?

— Одного… У него шрам, здесь… — Онфим проводит пальцем от угла рта до подбородка.

«Шрам». Теперь у угрозы Нагого появилась примета. Боярин твёрдо намерен избавиться от неугодного холопа.

— Слушай меня внимательно, — я сажусь перед парнем, глядя прямо в испуганные глаза. — Ты ничего не видел и не слышал. Никому ни слова. Даже Никите Петровичу. Понял?

Онфим кивает, сглатывая ком в горле.

— А купец-то с дарами… так и не выехал. Говорят, его возок утром кто-то испортил, колёса расшатал. Мастер сейчас чинит…

Вот оно. Первый трусливый удар Нагого. И бьёт он не по мне, а по самым уязвимым — показывая, что знает, кто мне дорог.

— Ничего, — тихо говорю я, больше для себя, чем для Онфима. — Ничего. Будем знать. А теперь иди, ложись. И спи спокойно. Пока я здесь, с тобой ничего не случится.

Но, провожая взглядом его удаляющуюся спину, я с горечью осознаю, что едва ли способен защитить даже самого себя.

Я заканчиваю по-новому укладывать сундук, который в целом не пострадал. Правда, способов отправки подарков стало на один меньше. Держу в руках дорогой оклад для иконы и понимаю, что доверять первому попавшемуся теперь не стоит. Прошу Онфима сбегать за Никитой Оболенским.

— Федя! Опять за бумагами увяз? Слышал, в клеть к соколам новых привезли, пойдём глянем! — Никита вваливается в палаты как к себе домой.

— Дело есть, поважнее соколов. Помнишь, я рассказывал про Семёна с Миловзорой? У них сын родился. Хочу передать гостинцы, но боюсь, дорога ненадёжна. Нет ли у тебя человека проверенного? — улыбаюсь другу. До сих пор удивляюсь, как легко мы нашли общий язык.

— Да какой разговор! Мой стремянной, Гурьян, как раз на той неделе к отцу в поместье скачет. Честнейший детина, рубаха-парень. Всё доставит в целости, будь спокоен! Вот оно что, а я уж думал, ты про боярыню Сорокину советоваться позвал! — хитро подмигивает мне оживившийся товарищ.

— Спасибо, друг. Выручил. — Делаю вид, что пропустил его намёк мимо ушей.

Но на соколов всё-таки иду. Вижу их теперь чаще, чем своё отражение в зеркале. Я уже и не помню, когда скучал по девушкам, а оттого на сердце — странная радость от вернувшегося забытого чувства. Татьяну давно не видно, и я полностью ухожу в работу. И вот, наконец, в сенях Грановитой палаты после выхода от князя замечаю красавицу в сопровождении служанки.

— Боярыня Татьяна Никитишна. Осмелюсь отвлечь. Я нашёл кое-что любопытное в житии святого Никона, о котором мы говорили в библиотеке митрополита. Если тебе будет угодно, я мог бы показать. — Боже, что я несу.

— Святой Никон? Ты и в богословии подкован, Фёдор Алексеич? Не ожидала. Что ж, мне любопытно. Завтра, после обедни? — забавляется надо мной моя зазноба.

— После обедни. Я буду ждать. — Кланяюсь ей, тайком разглядывая силуэт стройных ног под длинной юбкой.

И вот, наконец, мы в библиотеке палат митрополита. Я рассматриваю высокие полки, массивный стол, заваленный свитками и фолиантами, освещённый тусклым светом лампады. Воздух пропитан запахом воска и бумаги. Макарий, сидящий во главе стола, замечает нас и благосклонно улыбается.

— Божиим промыслом нынешний день собрал в моей келье самых необычных собеседников. Чем могу быть вам полезен? Говорят, ты смог предугадать грядущую реформу. Это дар прозорливости или знание? — Макарий беззлобно смотрит в мою сторону.

— Ни то, ни другое, владыко. Лишь внимательный взгляд на то, что у всех перед глазами. Монеты стёрты, народ ропщет, казна пуста. Логика подсказывает, что так продолжаться не может. Я лишь сложил числа. — Мне порядком надоело пересказывать эту историю.

— «Сложил числа». Хорошо сказано. Многие же видят лишь цифры по отдельности. А ты, боярыня, веришь в логику чисел? Или твоя вера — в силу рода и традиции? — Похоже, они периодически беседуют, и именно этим вызвана такая простецкая откровенность Макария.

— Род — это опора, — отвечает Татьяна, прохаживаясь вдоль полок. — Но и самый крепкий посох может сгнить изнутри, если не уметь с ним обращаться. Я верю в силу, которая меняет традицию, если той пора кануть в Лету.

— Мы не дикари, не начинаем с чистого листа. Но для нового здания нужны и новые камни. Где их брать, если не в своём же народе? — Митрополит смотрит прямо на меня.

— Знание — вот тот камень, который не ведает границ. Можно прочесть Аристотеля в Италии, а можно — в Москве. И истина от этого не изменится, — отвечаю ему в тон.

— Ты говоришь опасные вещи,