Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

Позже за чаркой тёплого меда я наконец осторожно спрашиваю:

— Никита, а скажи… что за боярыня — Татьяна Сорокина?

Оболенский фыркает, отодвигая пустую чару.

— Татьяна? Да все её боятся как огня. Умна, как дьяк разрядный, а горда, что павлин. Помнишь Гришку Нагого? Так она ему, когда он с сватанием лез, прямо в лицо заявила: «Мне, Григорий, в спутники не человека надо. Не боярина — личность. Такую, чтоб не родом, а умом велик был». Слыхал такое? С тех пор к ней только самые отчаянные да самые глупые суются. А она всех походя отшивает. Говорят, ждёт того, кто всю Русь на дыбы поднять сможет, — смеётся Никита.

Никита тащит меня на соколиный кремлёвский двор. Меня удивляет его искреннее равнодушие к власти и настоящая страсть к ловчим птицам. И вот мы замираем напротив фаворита боярина.

— Вот он, Гроза! Правда, красавец? — в его голосе столько гордости, будто он не птицу показывает, а родного сына.

— Сила в нём чувствуется, — прячу руку за спину.

— Не бойся, я тебя научу! Главное — уверенность в себе покажи. Птица робости не любит.

«Да её никто не любит; проще было вообще не рождаться», — эту мысль я оставляю при себе.

Я мнусь в сомнениях, и, как назло, из-за угла птичника показывается Татьяна Никитишна.

— Никита Петрович, ты и здесь успел нашу тишину нарушить?

— Боярыня! А я нового друга с Грозой знакомлю. Фёдор, давай, не робей! — Кажется, Никита рад Сорокиной.

— Боярыня Татьяна Никитишна. Боюсь, твой покой нарушил не Никита, а моя неловкость, — пытаюсь понять, как держать птицу, чтобы не взбесить окаянную.

— Напротив, весьма занятное зрелище. Уверенность в счётном деле даётся тебе куда легче, Фёдор Алексеич? — подшучивает моя зазноба.

— С числами проще, боярыня. Они, в отличие от соколов, не клюют за промахи, — К моему облегчению, зверюга ведёт себя спокойно и даже безразлично ко мне.

— Всему можно научиться, если есть желание. Никита Петрович, ты же мастер в этих делах. Не подскажешь, какого кречета выбрать для моего кузена? Он хочет возобновить охоту.

— Конечно, боярыня! Вот, посмотри на этого сапсана…

И мне остаётся только следовать за ними, рассматривая их спины и одинаковых птиц. Татьяна, конечно, замечает мой вялый интерес к охоте и, не изменяя себе, отпускает парочку шуток в мою сторону. Мне становится грустно, глядя на соколов: «Охотники, а себе не принадлежат». Девушка оставляет Никиту птицам и подходит ко мне.

— Я принесла бумаги по тяжбе, есть время взглянуть?

— Прямо на соколиный двор? — удивляюсь я.

Татьяна смотрит на меня словно на неразумное дитя.

— Я к тебе заглядывала. Онфим сказал, что вы с Оболенским направились сюда.

Вот и так всегда. Стоит только заинтересоваться девушкой, и мой мозг становится не способен на простейшие операции. Но Татьяна не потешается надо мной, а берёт меня под локоть, и мы направляемся к моим палатам. Вскоре между нами уже меньше смущения, и мы активно рассуждаем над делом. Навстречу нам выходит Нагой со своей свитой «особенных». Увидев нас с Татьяной, он приходит в настоящую ярость и, подскакивая ко мне, шипит:

— Я тебе, смерду, не за тем дорогу уступил, чтобы ты к знатным боярыням подбирался. Убирайся к своим конюхам, пока цел!

— Григорий Петрович, твоя спесь давно затмила ум. Фёдор Алексеич беседует со мной по моей воле. А ты мне — не указ. Ступай, не позорь свой род, — холодно бросает ему боярыня.

Нагой багровеет, но дерзить Татьяне не смеет. Он лишь таращит на меня свои глаза, затем уходит. Девушка провожает компанию презренным взглядом. И мы продолжаем путь. Вечер опускается на улочки Москвы, и в моих палатах горят свечи. На столе разложены свитки с документами по тяжбе. Татьяна сидит напротив, строгая, словно судья на собственной братии. Я полностью погружён в изучение межевых записей. И вот наконец нахожу ту самую брешь, которая может перевернуть всё дело.

— Вот же он, корень зла! — я привстаю, увлечённый открытием. — Здесь, в отводной книге трёхлетней давности, указано: «…а межа идёт до старого вяза на суходоле».

Я смотрю на Татьяну, напряжённо ждущую продолжения, и ощущаю, как у меня горят глаза.

— А в нынешней жалобе твоего дяди и в ответных бумагах соседа речь идёт о споре за «дуб на косогоре»! Совершенно другая примета! Судьи даже не потрудились сверить старые и новые межевые книги. Они судят о границе, которой не существует!

Татьяна мгновенно меняет снисходительность на живой интерес. Она пробегает по указанным строчкам взглядом, теперь острым и цепким.

— Так и есть, — торжественно шепчет девушка. — Они были так уверены в победе, что даже не стали подделывать старые документы. Просто начали спор о другом месте. Фёдор Алексеич, да ты и сам сокол!

Наконец-то она смотрит на меня с уважением — не как на услужливого исполнителя, а как на равного.

— Твоя проницательность дорогого стоит, — откладывает бумаги Татьяна, и тон её смягчается. — Мой дядя уже и не надеялся. Он человек военный, прямой, для него эти хитрости — тёмный лес.

— Прямота — добродетель, но в суде чаще побеждает тот, кто лучше видит изгибы тропы, — осторожно парирую я.

— А ты часто ходишь извилистыми тропами? — В её глазах пляшут те самые бесовские искорки, обычно скрываемые под ледяной маской.

— Только когда в конце пути виден достойный ориентир, — удерживаю удар, глядя прямо на неё.

Татьяна отводит взгляд, и её щек касается лёгкий румянец. Она берёт другую бумагу, будто снова углубившись в дело.

— Знаешь, — голос её становится серьёзнее. — Меня в этой тяжбе волнует не только земля. Если дядя проиграет, ему придётся увеличить оброки своим крестьянам, чтобы компенсировать потерю. А у них и так год был неурожайный. Дети голодают.

Мы встречаемся взглядами, и я не вижу в её глазах ни капли кокетства или расчёта — только чистую, острую тревогу.

— Я видела это прошлой зимой, когда ездила к нему. Малые ребятишки, похожие на бедных птиц, что ищут редкие замёрзшие ягоды. Так быть не должно. Боярин обязан быть отцом своим людям, а не палачом.

Я вижу её теперь совсем иначе. Кажется, она вмещает в себя целый мир со всеми его противоречиями.

— Не будет, — твёрдо обещаю я — и ей, и себе. — Мы этого не допустим. Этой одной бумаги хватит, чтобы поставить под сомнение всё дело. А дальше мы найдём и другие способы помочь тем, у кого нет и права попросить.

Татьяна молча кивает, в её взгляде читается