Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

Перед уходом вижу в глазах женщины недоумение. Конечно, позже я «забуду» про корову, а напоминать никто не станет. Вечерами изучаю сотную книгу, оттачиваю грамоту. Вывожу буквы, перебираю старые указы, ищу в системе бреши. Работа привычная: как был менеджером, так и остался. Замечаю несправедливость: одни дворы едва сводят концы с концами, другие могли бы дать больше. Провожу первую в истории вотчины ревизию, перераспределяю повинности справедливо. Уменьшаю оброк беднейшим, добавляю зажиточным.

Крестьяне в недоумении. «Что за подьячий, который не бьёт, а считает?» Рискую нажить врагов среди богатеев, но выжимать последнее из нищих не могу и не хочу. Вскоре приходит делегация с жалобой на новую систему. По глазам вижу: опасаются, но пришли. Спокойно раскладываю перед ними подсчёты на бересте.

— Видите? Двор Кузьмы тянет три надела, а платит как за один. А у тебя, Артемий, шестеро по лавкам сидят, а пашут как один. Это по-божески? Я не отнимаю, а раскладываю по силам. Чтобы оброк был исправен, а вы с голоду не помирали. Мне с барином отчитываться, а не вам.

Крестьяне уходят без благодарностей, но и без проклятий. С этого дня деревня принимает меня не как друга, а как справедливого управителя. И я больше не получаю плевков в спину. Но что буду делать, когда Лукин потребует больше возможного? Когда начнётся голод или война? Нужно создать тайный резерв. И для этого найти здесь не друзей, а союзников. Поздним вечером пишу отчёт Лукину. Вспоминаю историю: 1535-й, Глинские у власти. Скоро денежная реформа — идеальный момент укрепить своё положение. Наращивать влияние нужно сейчас, пока есть время. И я решаюсь на действия.

Следующий месяц занимаюсь сбытом старых монет. Покупки совершаю не в своей деревне, а в соседних, так надёжнее. Куда я езжу — никого не интересует, жить при мне крестьянам стало спокойнее, и они не лезут в мои дела. Накупленное добро прячу в разных тайниках, ключи от которых есть только у меня. В основном, это заброшенные баньки на окраинах. Установил новый замок и господствуй. Не чураюсь и сухих подвалов старых изб. В отчётах Лукину не упоминаю о тратах монет, но иногда помечаю их как «починку инвентаря» и другие хозяйственные нужды.

Несколько крестьян всё же обращают внимание на телеги с редким товаром, таким как пушнина. Велю молчать и объясняю, что это про запас, дабы не голодать в неурожай. Думается мне, многие из них понимают, что я лгу, но мешать не смеют. И вот наконец я стою перед открытой дверью своего главного тайника — старого гумна на отшибе. Оглядываю туго набитые зерном мешки, свёртки с мягкой пушниной, бочки с солью. Ящики с мёдом, воском, свёртки добротного льна и холстов. Я только что завершил последнюю, самую крупную сделку. В сундуке с казной осталась лишь горсть старых, совсем скоро бесполезных монет. Остаётся лишь подождать около недели, и моя жизнь снова перевернётся с ног на голову.

Вскоре всё случается. Официальный указ о денежной реформе доходит до деревни. Объявляется, что старые, обрезанные монеты недействительны. Вводятся новые — «копейки» с изображением всадника с копьём и «деньги» с тем же всадником и саблей. Повсеместно воцаряется абсолютный хаос. Помещики, хранившие всё состояние в кубышках, моментально банкротятся. Лукин в ярости и отчаянии думает, что его сундуки полны никчёмного металлолома. Вскоре хозяин требует с меня полный отчёт по казне. Спокойно описываю ему ту пригоршню монет, которая лежит на дне сундука. К письму прилагаю расписки о закупках. Даже интересно, как среагирует барин. Конечно, он немедля мчит в мою деревню. Я открываю перед ним один тайник за другим, демонстрируя его новое богатство.

— Но как? — растерянно произносит Лукин. И нет, он больше не смеет звать меня уродцем или холопом. Теперь я замечаю в его глазах мелькнувший страх.

— Я сберёг ваше богатство, боярин. Не в монетах, а в добротном товаре. Честно служу, как и обещал.

Лукин смотрит на меня, поджав губы. Не найдя в себе слов благодарности, он «дозволяет» мне вернуть деньги в казну. Пока другие нищают, я распродаю заранее заготовленные ресурсы по завышенным ценам тем, кто отчаянно в них нуждается. Так Лукин становится самым богатым помещиком в округе, вызывая лютую зависть соседей. Но ко мне он испытывает странную смесь благодарности и животного страха. Барин совершенно перестаёт вмешиваться в мои дела, тихо радуясь свалившейся на него удаче. Но счастье его не длится долго.

Слухи обо мне доходят до князя Телепнёва-Оболенского. В усадьбу с пышным кортежем въезжает сам фаворит правительницы. Лукин тоже здесь, трепещет перед князем, как осенний листок. Склоняемся в глубоком поклоне. Князь подходит к нам и велит отвечать:

— Откровенно говори, человек. Кто тебе наушничал? Кто из моих людей язык распустил?

— Никто, светлейший князь. Я лишь слушал, о чём толкуют в корчмах купцы, какие монеты им не нравятся. Подрезка монет — дело, которое требует прекращения. Недовольство властью достигло пика, а за ним следует реформа. — Смотрю, как хмурятся княжеские брови.

И всё-таки лицо князя приобретает выражение одобрения. Телепнёв-Оболенский — прагматик и наверняка высоко оценил мой ход. Он немедленно распоряжается о моём переводе к нему на службу в Москву. Лукину выплачивает скромный выкуп и оставляет репутацию мудрого хозяина. Но по лицу барина вижу, что тот рад избавиться от меня не меньше, чем князь рад моему назначению.

И впереди меня снова ждёт путь. На этот раз покидаю прежнее место без капли сожаления. Еду в крытом возке в сопровождении небольшого отряда княжеских ратников. Суровый десятник молчит как рыба. И я всё ярче ощущаю дистанцию между мной и простым людом. В пути проводим несколько дней, но за них я успеваю увидеть больше, чем за всю свою прошлую жизнь.

Настоящие просторы Руси-матушки, густые леса и бескрайние поля, города, выставляющие напоказ зодчество — главное достояние древнерусской архитектуры. Крупные торговые сёла сродни большим промышленным городам современности, только вот воздух здесь совсем другой. Чем ближе к Москве, тем оживлённее дорога. Уже замечаю, что в округе своя мода и привычки. Столица. У Тверских ворот меня встречает седой, важный дьяк в дорогом, но неброском кафтане. Представляется Степаном Меньшиковым.

— Фёдор Алексеич? Следуй за мной. Князь Иван Фёдорович ожидает отчёта о твоём прибытии. Не задерживай. — вот и весь столичный приём.

Меня селят не в Кремле, конечно, а в