Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

Конюхи переглядываются и, доверившись чутью, втроём бежим к дому барина. Кланяемся ему в ноги, и я поднимаю голову:

— Боярин! На горизонте — крымская конница! Я слыхал от странников — тактика их: окружить и жечь! Нам к обороне готовиться, людей за частокол загонять!

Лукин хочет разгневаться, но, подойдя ближе, видит в моих глазах настоящий ужас. Помешкав, боярин отдаёт приказ. Опередив панику, людей загоняют за частокол, поднимают ратников. Все мы напряжены как струна.

Вот уже видны кони, но враги, не доезжая, разворачиваются и уходят. Мельком отмечаю, что татар маловато — рассчитывали на внезапность. Увидев оборону, решили искать добычу полегче. Несколько человек пострадали от стрел, но большинство целы. Не успеваю порадоваться, как Лукин вызывает меня к себе. Боярин меряет шагами горницу, погружённый в думу. Заметив меня в дверях, останавливается и с нарочитой суровостью вопрошает:

— Откуда ведать тебе, холопу, про повадки ханов крымских? Говори, кто ты таков!

— Скитался много, от людей бывалых доводилось слышать. Рад, что послужить смог, боярин! — Кланяюсь я чуть ли не до полу, изображая подобающий страх.

Он снова принимается ходить из угла в угол.

— Холопья порода, а разум не холопий. Не место тебе в навозе ковыряться. Смекалка твоя мне на потребу, — уже более спокойно размышляет барин.

Лукин проходит ещё несколько кругов, затем решительно оборачивается:

— Посему, Федька, определяю тебя приказным в новую вотчину. Справишься — милость моя тебе будет. Не справишься, сам ведаешь. Отчёты писать, указы государевы и мои переписывать, подати считать. Грамотен ли?

«Грамотен ли?» В голове проносятся образы: тёмный угол деревенской церкви, где я вглядываюсь в затейливые буквы на почерневшей иконе. «С-па-с…» — по слогам складываю я. Берестяная грамота, подобранная за околицей и тайком разглядываемая при свете лучины.

Палка, выводящая буквы на влажном песке у реки. Дьячок Осип, который, заметив моё любопытство, покряхтев, пробормотал: «Зри, юродивый, сия буквица — „аз“, а сия — „добро“… И никому ни слова, а то рекут, бес в тебя вселился».

— Могу, боярин… Не шибко искусно, по складам… но могу. И цифирь разумею, — опускаю глаза с подобающей почтительностью.

— Вот как? Откуда? — искренне изумляется Лукин.

— От батюшки местного. Случалось послужить ему, он и вразумил малость, для души. Да и сам я тщился, — произношу выученную мысленно реплику.

— Холопье отродье, а грамоте тщится… Диво. Ну что ж, послужишь и мне, Фёдор. Не прогадаю, — во взгляде барина читается неподдельное уважение. — С завтрашнего дня — ты при моей особе.

Мне не дают даже проститься с друзьями. Той же ночью под охраной меня отправляют в новое место. Я смотрю в сгущающиеся сумерки на огонёк в окне своей бывшей избы, где остались единственные за всю мою жизнь души, мне близкие. Спас их — и потерял в одночасье.

Еду по тёмной дороге в сопровождении молчаливой охраны и мрачного возницы. Направляемся в небольшую деревню под Каширой. Я больше не холоп и не конюх. Теперь я — приказной. Друзья в безопасности, но наверняка обижены, что уехал без прощания. Тихон смекалистый, авось поймёт. «Не попаду на второй день гуляний», — признаюсь себе, что уже скучаю по тому селению. «Словно кусок души оторвали» — вот цена движения вверх. Я теперь не Федька-конюх, а Фёдор Алексеич. И носить это имя, кажется, будет тяжелее, чем мешки с овсом. Приезжаем засветло, а староста и крестьяне уже встречают. Быстро же слух пошёл. На лицах селян — неприязнь, женщины прячут детей, словно я не человек, а волк.

Захожу в небольшую, но крепкую приказную избу. В горнице — хорошая печь, простой, но надёжный стол, лавки. В сенях — полати для сна. На столе — береста, писала и песочница для сушки чернил. Поднимаю несколько свитков — работы у приказного немало. В углу замечаю сундук с личными вещами и казной. Переодеваюсь в чистые суконные порты, рубаху-косоворотку из мягкого льна. Сверху — кафтан до колен, подпоясанный кушаком. Вместо лаптей — сапоги из кожи. Ещё не барин, но уже вполне человек. Пытаюсь подбодрить себя, но сердце ноет. Снаружи меня ждёт староста для передачи дел. Уставший от службы мужик раздражённо обрывает крестьян, едва те начинают перешёптываться.

— Сотная книга, — без энтузиазма вещает он. — Тут все души, дворы, наделы и повинности. — Ключ от амбара, где хранится оброк, — указывает рукой на постройку.

Затем он суёт мне в руки плеть. Я с недоумением смотрю на него.

— Не жалей их. Пожалеешь — сожрут. Барину нужен порядок и оброк. Как добудешь — твои проблемы. Сбегут — твоя шкура ответит.

С этими словами староста хлопает меня по плечу, представляя крестьянам. Энтузиазма никто не проявляет. Возвращаемся в избу для передачи дел. Стараюсь слушать внимательно, но мысли путаются. Староста Мирон заканчивает пересказ и равнодушно уходит. Я остаюсь один в пустой избе. Сажусь за грубый стол и пытаюсь разобраться в сотной книге. Церковнославянская вязь, странные пометки, непонятные сокращения. Устало опускаю голову на руки. Разминаю затёкшую шею, подхожу к окну. Снаружи слышится плач ребёнка и сердитый окрик бабы. Мужики, возвращаясь с поля, замечают меня в окне, отводят глаза и ускоряют шаг. Ловлю взгляд случайной женщины и вижу в нём не страх, а глубокую ненависть. Отшатываюсь от окна и в тишине горницы горько усмехаюсь. Вот она, цена власти. Всё, чего хотел, — передо мной: сыт, одет, не бит.

«Поздравляю с повышением, Фёдор Смирнов», — шепчу я в пустоту.

На следующий день собираю всех для объявления первого указа. Люди смотрят на меня мрачно. Местный задира подаёт голос:

— А ты, Фёдор Алексеич, сам-то из каких будешь? Чай, не пахал никогда?

«Тот же менеджмент, только в кафтане», — иронично отмечаю про себя.

Твёрдо, глядя ему в глаза, отвечаю, что если приказ не выполнят, последствия настигнут всех: и их, и меня. Мужик тупит взгляд. Объявляю о начале сбора яичного оброка и, не терпя комментариев, ухожу. «Ладно, Фёдор Смирнов. Теперь нужно удержаться здесь, не превратившись в монстра. И найти способ использовать эту власть не только для барина, но и для них». Следующие недели проходят в битве с вязью, разборах тяжб, сборе оброка. Но вот происходит неизбежное. Вдова Агафья не платит оброк. Женщина встречает меня на крыльце со слезами, но без попыток разжалобить, вижу, просто смиренно ждёт наказания. По закону я должен отнять единственную приболевшую корову или наказать крестьянку. Не хочу быть частью этой убогой системы, потому включаю своё самое серьёзное оружие — мозг.

— Корову передать