Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

Китай-городе — деловом и ремесленном районе. Соседи мои — иностранцы и другие приказные люди. Теперь передо мной не изба, а каменные палаты на два этажа. Нижний — для приёма и слуг, верхний — мои личные покои. В горнице меня встречает изразцовая печь, стол для занятий, полки для свитков, сундук для одежды с самыми разными нарядами. Есть отдельная светлица с окном на улицу. А вот теперь обратно в свой «клоповник» мне уже не хочется. Ко мне приставили мальчика-сироту лет четырнадцати для мелких поручений. Но я понимаю, что не только для них, а ещё и для надзора. Онфим напоминает мне меня, едва я только оказался в этом мире, и это чувство вызывает у меня симпатию к мальчишке.

Через два дня меня ведут в Кремль, в личные покои князя Телепнёва-Оболенского. Кабинет князя полон свитков, на столе разложены карты военных походов. Помимо нас в покоях собрались люди. Мы кланяемся друг другу, представляясь. Князь переходит к делу:

— Вот он, наш провидец. Объясни им, как ты угадал реформу. Чтобы и они знали, кого я к себе взял.

Пересказываю свою легенду скептически настроенной знати, поправляя выученными намедни терминами.

— Дивно… Мужик по слухам казну сберёг, а бояре с их разведкой — прогадали, — не без интереса разглядывает меня советник Глинской.

— Ум ценится, не происхождение. Фёдор будет ведать снабжением и сметами по дворцу. Испытаем его.

Я понимаю, что князь скорее не заступается за меня, а противостоит Шигоне-Поджогину. Замечаю в их взглядах искорки неприязни друг к другу, но это не моё дело. Остальные принимают меня более-менее благосклонно. Митрополит Даниил и Макарий, архиепископ Новгородский, смотрят на меня заинтересованно. Но старший — с толикой настороженности. Макарий же принимает меня тепло, словно родного брата, искренне радуясь моему назначению.

Вскоре меня ждёт первое и очень важное светское событие — пир в палатах князя Телепнёва-Оболенского по случаю успешного завершения смотра полков. И я понимаю, что без лишнего внимания к моей персоне вряд ли обойдётся. Онфим, сияя от важности, помогает мне облачиться. Наряд прислал накануне Степан Меньшиков. Кафтан из тёмно-синего сукна добротного качества, отделанный простым шёлковым шнуром. Поверх него — жуплин из тёмно-зелёного бархата, подбитый соболем. Интересно, это милость князя или Меншикова? Сапоги из мягкой сафьяновой кожи приятно облегают ноги. На груди красуется серебряная фибула. Я смотрюсь в полированное медное блюдо и не могу поверить отражению. В прошлой жизни я не носил дорогих вещей, все мои костюмы были больше меня самого и сидели нелепо. Провожу рукой по меху — роскошно. И я впервые почти красавец.

Попадаю в зал, наполненный светом и шумом. Десятки свечей в тяжёлых подсвечниках отражаются в оловянных и серебряных братинах. Воздух густ от запаха жареного мяса, мёда и дорогих духов. Повсюду звенит говор, смех и звон чарок. Князь Иван Телепнёв-Оболенский в малиновом, расшитом золотыми орлами кафтане сидит в центре высокого стола, как паук в центре паутины. На плечах у него красуется шитая жемчугом епанча. Моё место не на самом верху, но и не в конце стола. Оно рядом с дьяками и младшими дворянами. На меня лишь искоса поглядывают, но в диалог никто вступать не рвётся. Наслаждаюсь едой и напитками, старательно удерживая щенячий восторг, ведь я на настоящем пиру!

— Смотри-ка, бархат-то на новом советнике как пришёлся. Не жмёт? У нас, у бояр, кожа иначе дышит, не чета холопьей. — это подвыпивший выскочка Григорий Нагой больше не в силах скрывать презрение. На местном мажоре ярко-алый зипун, поверх него — парчовая ферязь с рукавами до пола. На груди — увесистая золотая цепь. Весь его вид кричит о богатстве боярского рода.

— Знал бы я, Григорий Петрович, что бархат так неудобен, попросил бы у князя рубаху посконную. В ней, знаешь, и работа спорится, и пот с лица утирать не жалко. А для дела, чай, это главнее? — с лёгкой дружелюбной улыбкой поднимаю чарку.

Ближние ко мне соседи по столу тихо хохочут. Нагой хмурится, но продолжать выпад не спешит. Некоторые люди начинают со мной знакомиться и даже любезничать. Но, разумеется, это лишь затишье перед новой атакой.

— Слыхал я, Фёдор Алексеич, что в уездах счетоводство особое. На бирках, с зарубками. Неужто и в княжеской казне будем бирки заводить? — это дьяк Иван Висковатый выступает с более тонким манёвром. Даже его одежда, в отличие от боярина Григория, демонстрирует отточенный ум: тёмно-коричневый кафтан из итальянского камлота, отличный кинжал на поясе. Дорого, но не кричаще, а исключительно для статуса.

— Бирка, Иван Михайлович, вещь надёжная. В отличие от иных цифирных книг, её не перепишешь. А коли нужно, и в глаз всадить можно. Удобно, — отвечаю абсолютно спокойно, попивая мёд.

Меня не купишь, и все эти дворовые индюки должны это понять. За кружкой не замечаю, как болтовня становится всё более непринуждённой. И всё-таки большинство принимают меня с интересом. Отхожу от стола, чтобы осмотреться, как вдруг в меня кто-то врезается. Это служанка, спешившая с кубком к своему господину, не заметила меня на своём пути. Содержимое кубка на меня, к счастью, не попало, но вижу ужас на лице провинившейся. Оборачиваюсь, чтобы понять, кто хозяин непутёвой, и вижу её:

Она движется прямо к нам. Платье из тёмно-синего бархата облегает роскошную фигуру, оттеняя бледную кожу и белокурые волосы. Изящный кокошник, унизанный жемчугом, боярыня несёт словно корону, не меньше. Весь её наряд в целом неброский, лишь подчёркивает идеальную, мраморную красоту девушки. Но глаза её холодны, как озеро в ноябре.

Боярыня медленно, с невероятной грацией, плывёт к нам, и толпа пирующих инстинктивно расступается, как вода перед кормой корабля. Служанка что-то невнятно бормочет, но я не слышу.

— Не утруждай себя извинениями, Аринка. Вижу, боярин человек предусмотрительный — сумел увернуться. — Её голос напоминает перезвон хрусталя: мелодичный, но в то же время резкий, с безупречной чёткостью. Девушка смотрит на меня прямо, не смущаясь.

— Позволь мне загладить неловкость моей глупой девки, хоть ты и избежал купели. Татьяна Никитишна Сорокина.

Она обронила своё имя, словно оно увесистей любого драгоценного камня. Чувствуя, как земля медленно уходит из-под ног, собираю остатки воли и дарю ей лёгкий, но не лишённый изящества поклон.

— Искать вину там, где нет умысла, — дело неблагодарное, боярыня. Фёдор Алексеич Смирнов, — представляюсь в ответ.

Идеальных губ Татьяны касается лёгкая улыбка, и это напоминает трещинку на гладком льду.

— О тебе разве что глухой не слышал. Рада познакомиться с человеком, чей ум