Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

Она пересказывает мне всё, что обрушилось на её род за прошедшие годы: про опалу, про смерть отца, про брак по расчёту с Нагим, от которого её спас Иван, про ту страшную ночь, когда люди Нагого ворвались в их московский дом, чтобы перерезать глотки своим врагам.

— Я бежала с дочерью на руках. Они шли по пятам. Я спряталась в заброшенном хлеву и думала, мы умрём. — Татьяна замолкает, глядя на пламя свечи. — Иван нашёл нас на рассвете, и мы простились с Москвой. — А где был ты, Фёдор? Где ты был, когда я пряталась в снегу с дочерью на руках? — Любимая не отводит взгляд, в котором уже виднеются зарождающиеся слёзы.

Я не знаю, как ответить. Что я могу сказать? Что путешествую во времени? После всей пережитой женщиной боли это будет выглядеть насмешкой. Дверь в горницу распахивается, впуская к нам настоящий солнечный лучик — Наталью.

— Матушка, всё в порядке? — девица указывает на меня взглядом.

Я разглядываю румянец от мороза на её молодом лице, в котором плещутся задор и энергия. И моё старое сердце отзывается на девушку, ускоряя собственный ритм. Та же красота, сила и неукротимость, что когда-то пленили меня, найденные в холодных очах её матери. Я не могу отвести от красавицы взор и тут же, осознав себя в этом действии, в ужасе опускаю глаза, чувствуя, как горит лицо.

Я смотрю на Татьяну и понимаю, что она видела этот позорный всполох чувств. Её губ касается та самая трещина-улыбка, горечь которой я ощущаю на своём языке. Боярыня понимает, что её возлюбленный, вернувшийся из небытия, меняет священную связь на кровь с молоком. Татьяна молча, с королевским достоинством поднимается с места.

— Всё в порядке, дочка. Фёдор Алексеич — старый друг нашей семьи. Он к нам ненадолго.

В этот миг с улицы доносится нарастающий гомон, топот копыт и тревожный звон колокола. Дверь распахивается, впуская на порог бледного слугу Бельских.

— Боярыня, беда! С нарочным из слободы! Люди Нагого и Шуйских знают, где мы! Выступили в путь с отрядом и через день будут здесь!

Наталья вскрикивает, прижав руки к груди. Татьяна замирает, и на доли секунды в ней я вижу то самое волчье отчаяние, но оно быстро сменяется собранностью. Боярыня переводит взгляд на меня. И теперь в ней не упрёк, не обида, а отчаянная решимость.

— Ну что ж, Фёдор, — шепчет она. — Ты явился как раз вовремя. Посмотрим, сможешь ли ты помочь нам сейчас, раз не смог тогда.

Ледяной ветер воет в подволоке боярского терема, заставляя пламя свечи в железном подсвечнике метаться по стенам. Я не сплю, прислушиваясь к завыванию вьюги за ставнями. Прокручиваю снова и снова в голове слова слуги Бельских:

— Боярыня! Наших высланцев порубили! Отряд Нагого в Жигулях, в трёх верстах от заставы!

Я подскакиваю к слуге и выталкиваю несчастного на улицу. От него узнаю, что на Руси 1561 год. Январь.

Я должен спасти Татьяну, но у меня здесь никого нет, как и в моём мире. Вспоминаю Аркадия и его карты. Шестьдесят первый… Перебираю всё, что знаю об этом времени, к утру у меня появляется единственная зацепка. Как хорошо, что я изучал все документы, где мелькали знакомые имена. Ермак где-то на Волге, и есть шанс, что его тут знают.

— Нужно спуститься к реке, найти казаков, — поясняю я Татьяне, натягивая тулуп. Опережая протест боярыни, прошу выделить мне парочку крепких слуг и лошадей. Метель слепит глаза, но мы отправляемся в путь немедленно.

Спускаемся к Волге, большую часть пути пешком, лошади вязнут в рыхлом снегу. Я движусь наугад, надеясь выйти на какой-нибудь промысловый стан или рыбацкое поселение. Внезапно из-за снежного заряда показываются крепкие фигуры и преграждают путь.

— Стой! Кто идёт? — раздаётся хриплый окрик.

Нас окружают пятеро бородатых мужчин в заиндевевших тулупах, с ружьями наготове. Это не служивые и не крестьяне, я вижу в их взглядах привычку отнимать жизни.

— Казаки? — выдыхаю с облегчением. Я не сомневался, что найду их, так как уже уяснил, что появляюсь не в случайных местах, а там, где я нужен. — Я ищу атамана Ермака.

Один из казаков, коренастый, со шрамом через глаз, презрительно хмыкает:

— Ермака? А тебе, московит, зачем лихой атаман?

— Весть у меня к нему важная. От боярского рода, что скрывается в горах. Люди Нагого на них напали, и бояре ищут помощи.

Услышав фамилию «Нагой», казаки крепче сжимают ружья. Шрамоватый подходит ближе.

— Ермак наш уже за Камень ушёл, на Иртыш.

А мы здесь, за хребтом, свои дела вершим. Не до боярских разборок.

Я снова опоздал? Внутри меня плещется горькая ирония. Главная сила уже ушла. А эти хмурые казаки теперь — моя последняя надежда.

— Помогите, — глядя прямо в глаза казаку, твёрдо произношу я. — За помощь заплатим золотом. Бояре не поскупятся.

Шрамоватый усмехается, обнажив кривые зубы.

— Ну, это другое дело. Ладно, веди к своим. Посмотрим, что за боярыня в наших горах припрятана.

Возвращаюсь с казаками в усадьбу, где меня застаёт новый сюрприз. Во дворе, впереди взмыленного коня, стоит Иван Бельский, который, судя по его виду, только вернулся.

Увидев казаков, которые уверенно заходят на его земли, Бельский в ярости обнажает саблю.

— Вот и свиделись. Где ваш хозяин? Где Григорий Нагой?

— Иван, постой! — бросается между ними Татьяна. — Это друзья, они с помощью.

— Помощью? — Бельский с ненавистью смотрит на казаков. — Они разбойники, неужто не видишь?

— Это люди Ермака, а сам он уже ушёл в Сибирь, — выхожу вперёд к барину. — Казаки согласились помочь за плату. Нагой в трёх верстах, у нас нет выбора.

— А ты ещё кто такой? — хмурит брови хозяин.

— Старый друг Татьяны Никитишны. Фёдор Алексеич Смирнов.

Но на лице барина абсолютное непонимание. Очевидно, Татьяна не говорила с мужем обо мне.

Бельский медленно опускает саблю. Мужчина окидывает взглядом свой дом, жену, дочь, и в его глазах гаснет последняя искорка. Плечи Ивана опускаются, руки безвольно висят по бокам.

— Я устал, — тихо произносит он. — Устал бояться. Я не буду больше бегать. Это моя земля, и я встречу врагов здесь.

Татьяна хмурит брови и решительно подходит к мужу. Тот переводит тяжёлый