Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

— Но мои дочь и жена должны жить. Увези их как можно дальше, Фёдор Алексеич. Я доверяю их тебе и запомни: их жизни — теперь твоя голова.

— Я остаюсь с тобой, — смело произносит Татьяна.

И я вспоминаю, как однажды она бросалась так ко мне.

Как она умоляла забрать её с собой. Я не послушал девушку и обрёк её на страшные страдания.

— Об этом нет и речи. Уезжай! — Бельский сжимает руку жены отчаянно, в просьбе отступить.

— Нет, Ваня, — машет головой Татьяна, — Я останусь здесь, на нашей земле, бок о бок со своим мужем.

Боярин остервенело трясёт жену за плечи, просит одуматься, а я уже твёрдо уверен, она останется.

Моё сердце разрывается от боли за Татьяну, я ощущаю потерю, хотя она ещё не произошла. Они не выживут, и оба это понимают. Но разве смею я снова перечить её воле? Я подвёл любимую, решив за неё однажды, и мне нечего обещать ей теперь.

Я стою в центре двора и наблюдаю лихорадочную подготовку к поездке. Для нас с Натальей слуги выкатывают кибитку — крытый возок на полозьях, обитый войлоком. Запрягают в неё тройку самых выносливых лошадей. Казаки, увидев запасы, принимаются деловито помогать с погрузкой. Татьяна с мужем наблюдают за приготовлениями с лицами приговорённых к казни, впрочем, так и есть.

Подхожу к крыльцу боярского терема, не зная, куда себя деть.

— Татьяна Никитишна, позвольте на пару слов, — мой голос звучит словно со стороны.

Бельский хочет вмешаться, но отпускает руку супруги. Я вижу в его глазах надежду отговорить её, которую не отпускаю и сам. Мы проходим в горницу.

— Место жены рядом с мужем, — ставит точку Татьяна в ещё не заданной просьбе.

— Тань… — стремительно шагаю к боярыне.

Женщина вырывается из моих рук и, отвернувшись спиной, подходит к окну. Следую за Татьяной и скольжу за её взором своим. Наташа командует приготовлениями, указывая, какие вещи понадобятся в пути. Казаки посматривают на красавицу, но подойти не смеют. Всё тот же властный, хорошо знакомый мне характер.

— В ней вся моя жизнь, сбереги её, Фёдор.

— Вместе мы справимся лучше, — мой тихий шёпот выдаёт робость.

Татьяна разворачивается ко мне.

— Моё время подошло к концу. Я, как и муж, устала бояться и ждать погибели. Я нужна здесь, чтобы помочь Ивану отразить атаку.

Она принимает свою судьбу, как бы та ни повернулась. Татьяна не поддаётся унынию и оставляет при себе надежду. Я не вижу в родных глазах ни капли страха или сомнения.

— Но что делать мне? — Я собираюсь рассказать ей обо всех моих чувствах, даже о том, кто я.

— Не нужно, Фёдор, — кладёт мне пальцы на губы любимая. — Я теперь в ней, в Наталье. Убереги, слышишь? Заклинаю, убереги.

Я целую её руки, не сдерживая слёз прощания, казаки кличут в дорогу.

Прощание с родителями встало горечью во рту. Иван Бельский, не отпуская руки жены, крепко обнимает Наталью.

— Слушайся Фёдора.

Татьяна суёт девушке платок, и я успеваю заметить стальной отблеск внутри ткани. Иван Бельский протягивает мне, по-видимому, единственный пистоль. Я и стрелять-то не умею, к тому же им с Татьяной нужнее. Соглашаюсь на саблю.

— Берегите друг друга, — последние слова, обращённые ко мне той, которую люблю.

Я не могу бросить тень на Татьяну Никитишну, поэтому в ответ лишь сухо киваю. Обоз трогается.

Я вместе с казаками отправляюсь верхом, кибитка расположилась по центру. Выезжаем за ворота и берём курс на запад, оставляя в зимней тьме отчаянных супругов и родителей.

Наталья, высунувшись из кибитки, не сводит глаз с удаляющихся фигур, до тех пор пока от них остаются тёмные точки у горящих факелами ворот. Плечи девушки вздрагивают от беззвучных рыданий. Я подъезжаю ближе, хочу сказать что-то, утешить, но слова застревают в горле. Разве можно лгать, обещая, что мы их ещё увидим?

Впереди, на косогоре, шрамоватый казак поднимает руку, давая знак остановиться. Он стоит в стременах, всматриваясь вдаль, туда, откуда мы пришли. Его спутники переглядываются, и на их лица опускаются тени. Я поворачиваюсь и в ужасе застываю. На востоке, там, где должна быть усадьба, над тёмным гребнем Жигулей повисла зловещая багровая заря, знаменующая приход пламени. Чёрные клубы дыма, подсвеченные снизу алым заревом, ползут по небу, словно кровь по снегу.

По ушам бьёт пронзительный вопль Натальи, девушка падает в снег, разрываемая рыданиями.

Шрамоватый казак сплёвывает в снег.

— Ну что, московит, поглядели? — хриплый голос возвращает меня в реальность. — Теперь едем. И без остановок, пока их псы по нашему следу не протопали.

У меня больше нет дома ни в одном из миров. Только долг и тяжёлый взгляд девушки, в которой осталась последняя часть Татьяны.

Вот я поднимаю рыдающую Наталью и затаскиваю в повозку. Вскоре багровое зарево, уничтожившее то, что мы оба любили, скрывается за горизонтом. В кибитке Натальи вместо рыданий стоит пугающая тишина. Казаки, обычно бражничавшие и хохотавшие, теперь угрюмо молчат. Снег глухо шуршит под полозьями, и только этот звук нарушает гнетущую статику.

Я больше так не могу. Передаю свою лошадь одному из слуг и, отодвинув кожаную завесу, втискиваюсь в кибитку. Воздух внутри ещё помнит запах гари, но уже поддался зимней свежести.

Наталья не отводит взгляда от угла, в который, по-видимому, и смотрела всё это время.

— Оставьте меня, Фёдор Алексеич.

— Не оставлю, — тихо, но уверенно шепчу я, садясь напротив. — Я дал слово вашей матушке.

Я наблюдаю за тем, как хрупкая девица пытается быть сильной, как сжимает кулаки, чтобы не выдать дрожи. Я узнаю в ней Татьяну: в изгибе бровей, в непокорности духа, в белых волосах.

Вот только глаза её отличаются, и нет на устах так полюбившейся мне трещинки-улыбки.

— Она часто вспоминала вас, — внезапно, словно прочитав мои мысли, шепчет Наталья, не поднимая глаз. — Говорила, что вы исчезли, будто сквозь землю провалились. И что в её жизни было два мужчины, которые её предали: тот, кто обещал вернуться, и тот, кто хотел её продать.

Мне хочется выть, душу словно полоснули ножом.

— Я не предавал её, Наталья. Я не смог вернуться, но я искал её всю жизнь.

Я говорю. Сначала неуверенно, смущаясь, затем всё искреннее и отчаяннее. Я рассказываю о Москве, которую она знала, о княжеских палатах, о садах, где мы гуляли. Я не лгу, но осторожничаю в словах. Мне хочется показать Наталье, как сильно я любил её мать, чтобы она знала, что я жалею, что не