Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

Я безостановочно ворошу другие документы. Аркадий, видя мой азарт, тут же включает кнопку «шиза»:

— Что? Нашёл след «Ленты»?

— Нет, Аркадий, — честно отвечаю я. — Я нашёл след очень важного для меня человека.

Я рассказываю чудаку вымышленную историю о семейной тайне, о предке, затерянном в веках. Аркадий слушает, кивает, и я вижу, что он искренне очарован моей выдумкой. Кажется, это станет новым сюжетом.

— Поиск утраченной родни… — шепчет он. — Это благородно. Гораздо благороднее, чем поиск артефактов. Ладно, Фёдор, подключу все свои ресурсы, найдём твоего Сорокина. — Аркадий отдаёт мне честь от ковбойской шляпы, которую он нацепил сегодня. Впрочем, я уже привык.

В тот вечер мы работаем как одержимые. Я перевожу, Аркадий роется в своих базах данных и связях. И мы находим следующую челобитную, уже от самого Григория Сорокина. Он просит разрешения перейти на службу к другому боярину, «ибо род его оскудел и пресёкся, а сестра его Татьяна…»

Дальше текст добротно залит чернилами, словно назло скрывая свидетельства жизни Татьяны, всё, что касается её судьбы.

— Видишь? — торжествующе шепчет Аркадий. — Цензура! Её имя вычеркнули из истории! За этим стоят рептилоиды.

Я молча смотрю на чёрное пятно на пожелтевшей бумаге. Что же с ней случилось? И виновник всему, вероятно, страшнее, чем все инопланетяне и гиперборейцы Арадия. У меня есть имя — Григорий Сорокин. И это единственная ниточка, которая может привести меня к Татьяне. Но, кажется, кто-то уверенно подчищает боярские следы.

Я кубарем выкатываюсь из-под куста орешника и грузно плюхаюсь в сугроб на окраине дремучего леса. В ушах звенит, в глазах пляшут разноцветные круги. Где я? Ощущаю себя пьяницей, уснувшим в сугробе. Прохаживаюсь по окрестностям и натыкаюсь на внушительную усадьбу. По крайней мере, я снова в прошлом, осталось понять, в каком именно. Я подхожу к воротам, не думая ни о своей одежде, ни о последствиях. Меня окликают грозным предупреждением.

— Стой! Стрелять будем!

Из-за частокола в меня вглядываются два тяжёлых мушкета. Ворота распахиваются, и несколько крепких слуг в тулупах бросаются ко мне. Я не сопротивляюсь, самому интересно, куда меня занесло. Мои глаза изучают двор. Живут здесь люди небедные.

— Кто такой? Шпион? — рычит один из охранников, встряхивая меня.

— Никакой я не шпион. Да и за кем шпионить, здесь не знаю. Подскажите лучше, чьи это хоромы?

В этот момент из главного дома выходит девушка. Яркое зимнее солнце бьёт мне в глаза, но я узнаю её поступь и манеру завязывать головной платок. Я впиваюсь взглядом в обожаемые черты лица, стан, волосы цвета спелой пшеницы. Таня, родная, любимая! Невыносимое, ослепительное счастье заполняет меня доверху, отключая голову.

— Таня! — Я вырываюсь из ослабевших от неожиданности рук слуг и бросаюсь к ней. — Таня! Танечка, родная! Наконец-то я нашёл тебя!

Я несусь к любимой, готовый заключить её в тёплые объятия, но девушка непонимающе отшатывается, и её лицо затягивает надменным гневом.

— Как ты смеешь, мужик⁈ — голос, звонкий и юный, прорезает воздух, как удар плети. — Я — Наталья, дочь боярина Ивана Бельского! Бросьте этого безумца в погреб! — Незнакомка лёгким взмахом руки определяет меня в неугодные.

«Наталья? Но разве может быть другая так похожа? Только если…» Мозг отказывается верить. Но теперь, вблизи, я вижу их различия. Ледяные бездны глаз Татьяны против по-девичьи тёплых речушек её дочери. Наталья — репродукция своей матери в девятнадцать лет. Хорошая подделка или новый шедевр?

Слуги снова хватают меня. Наталья, собиравшаяся было уйти, медлит и оглядывается. В её глазах протоптали дорожки первые сомнения. Острый ум матери подсказывает девице решение.

— Стой, — произносит она уже тише. — Отведите его в холодную горницу. И никому ни слова, особенно отцу. Я хочу показать его матери.

Меня вталкивают в небольшую, неотапливаемую комнату с лавкой у стены. Я сижу, трясясь от холода и нервной дрожи, сосредоточив остатки себя на двери. Каждая секунда тянется неделей, пальцы то сжимаются, то беспорядочно отстукивают по дереву. Наконец показывается она — Татьяна Никитишна.

Татьяне около сорока. Время и горе высекли на безупречном лице морщины, посеребрили пряди у висков. В её взгляде ещё живут те самые всполохи пламени молодости, но помимо огня, в синих очах я вижу столько печали, что невольно сжимаю зубы до скрежета.

— Фёдор… — её губы дрожат.

И этой вибрации достаточно, чтобы стены, возведённые временем, дали трещину. Я срываюсь с лавки и бросаюсь к ней, мне хочется вдавить её в себя так сильно, чтобы лопнуло само время, что нам пришлось провести порознь.

— Танюша! Милая, родная… Я искал тебя все эти годы!

Я протягиваю руки, чтобы обнять драгоценную, но женщина остаётся неподвижной. Боль пронзает одной стрелой и её, и меня. Отчаяние, которое Татьяна умело укрощает, шепчет мне тишиной: «Где ты был? Почему ты не вернулся за мной?»

Я замираю и отвечаю на её отчаяние своим. Я падаю перед возлюбленной на колени, хватаю её холодные, узкие руки и припадаю к ним лицом. Слёзы стекают по тонким пальцам боярыни горячими каплями.

— Прости. Прости меня, Танечка! — я целую замёрзшие персты, ладони, повторяя мольбу о прощении снова и снова.

В тот миг, когда мои губы касаются её кожи, в голове сами собой возникают видения:

Лай собак неподалёку. Она знает, это охотничьи псы, привыкшие рвать плоть. Свист ветра в голых ветвях. И едва доносившийся хруст снега под тяжёлыми сапогами. Татьяна стоит спиной ко мне, прислонившись к шершавому стволу вековой ели. Одной рукой прижимает к груди тугой свёрток, из которого доносится тихий, похожий на писк мыши, плач. В решительных глазах нет ни страха, ни паники. Только холодная, звериная, до краёв наполняющая мать ярость и отчаяние. Татьяна — волчица, загнанная в угол, готовая разорвать любого, кто посмеет тронуть её детёныша.

Боярыня расцепляет наши руки. Татьяна смотрит на меня сверху вниз, и по её суровому, неподвижному лицу тоже текут слёзы. Женщина не утирает их, позволяя им течь, ведь они копились долго, целых двадцать лет.

— Встань, Фёдор, — её голос дрожит. — Встань. Не унижай себя и меня.

Мы сидим в малой гостиной. Боярыня приказывает подать нам сбитень и горячий чай. Между нами стоит низкий столик, обозначая новую пропасть, которую уже не преодолеть.

— Моего мужа, Ивана Бельского, нет дома, — отрезает Татьяна, не глядя на меня. — Он