Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

— Да ладно, — выдыхает сосед безо всякого пафоса. — Я ожидал бардак. Но это арт-инсталляция «Мозг шизофреника после прохождения 'Киберпанка 2077». Ты ок?

— Это научная работа, — бурчу я, чувствуя, как краснею.

— Научная, — он кивает мне, словно сумасшедшему, подходя к схеме. — А это что за разноцветные паутинки? Ты кланы из World of Warcraft расписываешь? О, а это кто? — он тыкает в имя «Нагой». — Звучит как никнейм какого-нибудь ноунейма на сервере.

— Лёха, просто не трогай, ага?

— Ладно, ладно, — он вздыхает и плюхается на диван, отодвинув стопку книг «Жития святых».

— Значит, теперь ты не работаешь, живёшь в бомжатнике и помешался на истории, — подводит итог мой не-друг. — Ты забыл про «Игросреду». Это, друг мой, тревожные звоночки.

Он открывает пиццу, отламывает кусок. Похоже, убираться прочь он не намерен.

— Мне не до разговоров, — говорю я, тщательно удерживая злобу. — У меня тут дедлайн.

— В научной работе по истории России XVI века дедлайн? — Лёха поднимает бровь. — Тебе грант дали, что ли? Или… — он смотрит на меня с внезапным подозрением. — Ты в какую-нибудь ARG-игру влип? Типа, «Ведьмак», но в реальности? Ищешь артефакты по всему городу?

Я молчу. Он прав и одновременно не прав как никогда.

— Слушай, — Лёха проглатывает пиццу, как пеликан, и машет рукой. — Я, конечно, не психолог, но я семь лет был главным тестировщиком. И я знаю золотое правило: если залип на теории геймдизайна и не можешь начать делать — херачь вслепую. Просто начни. Возьми любой квест, любой интерактивный объект и взаимодействуй с ним. Кликай на всё подряд. Иногда самое очевидное действие, типа подойти к двери и нажать «F», открывает ту самую потайную комнату. Сидеть и строить теории — путь в никуда.

Он говорит это просто чтобы сказать. Чтобы заполнить паузу. Чтобы продемонстрировать свою «мудрость». Но я почему-то цепляюсь за его слова и мысленно пережёвываю.

«…подойти к двери и нажать „F“…»

«…взаимодействуй с интерактивным объектом…»

«…кликай на всё подряд…»

Я смотрю на голубую ленту в своей руке. Похоже, это ключ, а дверь… мои ощущения? Лёха что-то ещё говорит про выгорание и предлагает посмотреть новый сериал, но я его уже не слушаю.

В моей голове зашевелились идеи, и мозг запущен на полную мощность.

— Лёха, — перебиваю я соседа. — Ты гений.

— Ну а то! — он сияюще улыбается. — Признал! Так что, смотрим сериал?

— Нет. Мне нужно кое-что срочно сделать.

— Опять? Фёдор, я думал, ты за ум возьмёшься…

Я толкаю Лёху к двери, попутно открывая её. — Ты сказал: «Херачь вслепую». Я иду херачить. Спасибо за всё, и за пиццу тоже!

— Эй! Фёдор! Да ты совсем спятил! — доносится до меня Лёхин возмущённый голос.

Но мне всё равно. Хоть я и трижды сумасшедший, я буду пытаться взаимодействовать со всем своим окружением, пока не добьюсь своего. Я бьюсь о новую реальность приличное количество времени, пока не сползаю обессиленно по стене. Меня клонит в сон, и я вспоминаю, что проснулся холопом. Единственное, что я до сего момента игнорировал, — это сон. И я, тихо хихикая, опускаюсь прямо на пол.

События вспыхивают и молниеносно гаснут. Я узнаю в них места из прошлого. Пространство дрожит и мерцает, готовое в любую секунду схлопнуться. Передо мной проносится лицо Татьяны, на ней странный наряд. Она жива! Я пытаюсь пробиться к ней через завесу, но меня словно тянет назад невидимая пружина.

Смутно вижу, как она, прислонившись к срубу колодца, стоит, словно прячась. Её лицо исхудало и осунулось, на щеке — синяк, дорогая шуба порвана и залита чем-то тёмным. В родных глазах — не страх, а дикая, звериная ярость и отчаяние. Она одной рукой прижимает к себе какой-то свёрток, а в другой сжимает окровавленный охотничий нож.

Боярыня не видит меня, смотрит в темноту, за деревню, откуда доносятся пьяные крики и лай собак.

— Татьяна… — шепчу я потерянным голосом.

Девушка оборачивается. Её взгляд, полный ненависти, лишён и толики узнавания. В нём лишь мгновенная оценка новой угрозы. Татьяна принимает меня за одного из тех, кто пришёл её добить.

— Стой! — твёрдо приказывает любимая, хоть и голос её срывается. Боярыня поднимает нож. — Не смей подходить! Я тебя прикончу, тварь!

Видение теряется. Я не знаю, сколько проходит времени. Часы? Минуты? Но я внезапно снова чувствую холод русской зимы. Ледяной, пронизывающий ветер бьёт по лицу. Я слышу не гул компьютера, а оглушительную, злую вьюгу. И чей-то прерывистый, испуганный плач совсем рядом.

Открываю глаза и понимаю, что лежу в сугробе. Колючий снег забивается за воротник. Надо мной — ночное небо, усыпанное чужими, слишком яркими звёздами. И тёмные силуэты деревянных изб. Я лежу в огромной, дурно пахнущей куче навоза где-то на задворках какой-то усадьбы.

Я откатываюсь, отплёвываясь, и поднимаюсь. На мне всё тот же домашний спортивный костюм. В руке зажата голубая лента. Я здесь. Я чёртов герой! Я это сделал!

Эйфория длится ровно пять секунд. Пока из-за угла сарая не выходит здоровенный мужик с вилами. Он смотрит на меня, на мой странный наряд, на кучу, в которой я только что валялся, и его лицо искажается гримасой крайнего изумления.

— А ты что ещё за урод?

— Его голос, знакомый до слёз, прорезает ночную тишину. — И откуда ты тут, в боярском навозе, взялся?

Я смотрю на него и не могу сдержать улыбку. Широкую, безумную, счастливую улыбку.

— Тихон, — говорю я, отряхивая с колена тёплые остатки чьей-то жизнедеятельности. — Как я тебе рад!

Эйфорию от успешного возвращения прерывает Тихон, который опускает свою лапищу мне на плечо. В его глазах читается столько немых вопросов, что я чувствую себя школьником, пойманным за списыванием.

— Ладно, ладно, Федька-чудило, — его хриплый бас согревает как бальзам на душу, хоть и стал грубее. — Объяснять, откуда ты в навозе в таких шароварах, будешь потом. А сейчас — марш в избу. Покажись Лукину. А то скажут, Тихон приведённого с улицы в хлев пустил.

Он не церемонясь утягивает меня за собой. Я едва успеваю стряхнуть с себя самые крупные фрагменты моего «приземления». Конюшня пахнет так же — тёплым потом лошадей, дымом и кожей. Странно, но именно тут я чувствую себя как дома.

В избе конюхов пахнет воском и щами. Двое пацанов лет по шестнадцать с любопытством разглядывают меня. Старшего, Тихона, время не пощадило: густые волосы сильно поредели и