Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

— Нет! Не оставляй меня! — по румяным щекам катятся слёзы.

Я притягиваю возлюбленную к себе в последний раз, чувствуя, как бьётся её хрупкое сердце о мою грудь, вдыхаю запах её волос — мёд и цитрус. Прижимаюсь к родным губам и ловлю редкие солёные слезинки.

— Я вернусь, — выдыхаю я прямо в любимые губы. — Клянусь тебе всем, что осталось святого. Я найду способ и вернусь за тобой. Жди меня. Просто дождись.

— Я дождусь. Я буду ждать тебя, Фёдор, — сдавленно, едва различимо шепчет мне моя единственная.

Преодолевая сильное желание остаться вдвоём, мы расцепляем руки, я разворачиваюсь и бросаюсь в тёмный коридор, ведущий к задним переходам. В спину мне врезается её подавленный стон, а в ушах уже гремит треск взламываемой двери.

* * *

Я с отчаянным воплем просыпаюсь и сажусь на кровати. Сердце колотится, выпрыгивая из груди. В глазах стоят её слёзы и звенят прощальные слова и обещания.

«Таня… Танечка…»

Комната плывёт в предрассветных сумерках. Я вглядываюсь в знакомые очертания: потрескавшийся потолок, тумбочка с полумёртвым кактусом, пиджак, брошенный на стул, словно я вчера вернулся с работы и просто уснул от усталости. Это снова моя убогая ипотечная студия. Тишина. Ни запаха дыма, ни звона подков, ни бесконечных свитков. Меня выбросило обратно. Я так молил об этом, когда только попал в прошлое. Умолял вселенную о возвращении. И вот, как всегда по всем законам: желание сбывается, когда его совсем не ждёшь.

Я хватаюсь за голову, сжимаю виски, пытаясь вцепиться в ускользающие образы. Тихон… Семён… Заря… Онфим… Лица, голоса, смех у костра. Это не может быть сном! Очень многое говорит о реальности того мира. Я чувствую на спине шрамы от плети, помню вкус той баланды, что ел на холодном полу, ощущаю вес сохи в онемевших руках.

Помню, как учился заново писать и вкус тихоновского самогона. Помню, как впервые обрёл друзей и познал любовь и преданность. Я мечусь к евроокну, открывая его наверх. В лицо ударяет холодный городской воздух, пахнущий бензином и пылью. Внизу, в грязноватом свете фонарей, ползут редкие машины. Никаких полей, никакого частокола. Никакой Татьяны. Как она выживет там, в этом озверевшем вмиг мире? Я нисколько не сомневаюсь, что девушка реальна. Я видел любовь только в фильмах, читал в книгах, не имея даже малейшего представления об этом чувстве. Теперь я знаю его. И знаю, что во всём мире мне подходит лишь только одна женщина — та, что родилась в другом времени. Я обещал любимой вернуться, и стоит поторопиться. Но как мне это сделать?

Я безнадёжно провожу рукой по лицу и вдруг замираю. Что-то царапает ладонь. Я разжимаю кулак и медленно подношу руку к лицу. На загрубевшей, мозолистой ладони, которой здесь, в двадцать первом веке, неоткуда взяться, лежит маленькая, истончившаяся от времени, выцветшая шёлковая голубая лента. Та самая, что Татьяна Никитишна Сорокина вплетала в свою белоснежную косу. Я действительно был там. И лента становится моей новой святыней. Я должен вернуть пропажу хозяйке.

Победить в прошлом не значит выиграть в будущем.

Фёдор Смирнов, чудом вернувшийся из XVI века, обнаруживает, что двери между эпохами для него захлопнулись. Теперь он мечется, пытаясь отыскать в истории хоть какой-то след Татьяны Сорокиной.

Чтобы защитить тех, кого он потерял однажды, Фёдор вынужден начать «Новый забег» с непредсказуемыми правилами. Он рискует не только своей жизнью, но и самой тканью времени. И как выясняется, за его спиной ведёт свою игру кто-то другой, кто хорошо знает цену ошибок в прошлом.

День моего возвращения в «Акварель» должен был стать моей победой над холопской жизнью. И снова: «Бойся своих желаний». Альбина Ивановна, чьи готовые к взрыву губы и грудь двигаются отдельно от хозяйки, проводит дейли-митинг. Она искренне уверена, что говорит «умные» вещи, поэтому невнимательности не прощает никому.

— … и поэтому мы должны проактивно синергизировать кросс-функциональные связи для оптимизации!.. — вещает она, а я в это время под столом листаю на телефоне сканы «Синодика опальных Ивана Грозного». Нахожу упоминание какого-то дьяка, казнённого за «воровские речи». «Повезло парню, — отмечаю я. — Его хотя бы просто казнили, а не заставляли слушать про синергию».

— СМИРНОВ!

Голос Альбины Ивановны прошибает мою броню, как топор Джека Торранса. Я поднимаю голову и вижу, что она уже готова к словесной пикировке.

— Я только что озвучила ключевой месседж на квартал! Повторите! — она таращится на меня победным взглядом, явно ожидая, что я покорно последую за ней.

Я убираю телефон и смотрю на её надутые губы, на птичий неоновый маникюр, на её «успешный успех», дарованный нашим гендиром и её покровителем по совместительству. И мне до слёз и смеха становится плевать на эти глупости. Я ещё помню запах пота и крови, разбавленный чадом печи. Помню шершавость бересты под моими пальцами.

— Альбина Ивановна, — задумчиво протягиваю я. — А вы не считаете, что наш низкий NPS напрямую связан с отменой Юрьева дня при Борисе Годунове? Крестьян лишили мобильности, что привело к стагнации потребительской активности на столетия вперёд. Мы до сих пор расхлёбываем последствия.

В офисе звенит гробовая тишина, нарушаемая только тихим писком проектора. Лицо Альбины Ивановны комично меняется от первобытного непонимания до звериной ярости.

— ЧТО⁈ — истерично завывает Альбина. — КАКОЙ ЕЩЁ ЮРЬЕВ ДЕНЬ⁈ Смирнов, ты вконец оборзел. За мной, живо!

Через десять минут я, с картонной коробкой в руках, где одиноко болтается полуживой кактус, выхожу из офиса.

Вадим кричит вдогонку: «Федя, не грусти! Теперь твой KPI — не сойти с ума!» Я иду по коридору и чувствую невероятную лёгкость, несмотря на то что меня с позором выперли.

Моя квартирка больше напоминает жилище пожилого человека, который тащит к себе всякий хлам. Пол завален книгами по истории России. Стены завешаны картами Москвы XVI века и схемами боярских родословных. Я обвожу красным «Сорокин Никита» и тяну от этой фамилии стрелки к Телепнёву-Оболенскому. Друзья? Союзники? Родственники? Лента Татьяны следует за мной везде в потайном кармане пиджака.

Поиски в интернете ничего не дают. Татьяна Никитична Сорокина не нашла упоминания в «глобальной паутине». Придётся звонить Ленке.

— Лен, твой Аркадий, тот, который «в теме», он может помочь с неподтверждёнными историческими сведениями?

— Федя,