Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

— Да этот лекарь всё с князем Иваном Шуйским в баню ходит. Дружны, поди.

До меня доходит — Глинскую травят бояре. Но должен ли я вмешаться или нет? Я размышляю, как могу предотвратить трагедию, перебирая варианты. Поговорить с лекарем? Или же идти прямиком к князю Телепнёву-Оболенскому, и будь что будет? А что, если перемены приведут к ещё более трагичным последствиям? Ложусь спать, пообещав себе, что утром приму решение.

Утром по Кремлю проносится колокольный набат. Я выскакиваю на улицу и узнаю, что Елена Глинская мертва. И в терем уже спешат бояре…

«И узрел я новое небо и новую землю; ибо прежнее небо и прежняя земля миновали…»(Откровение Иоанна Богослова)

На Кремль опускается показной траур, сопровождаемый чёрным бархатом и притворными стонами. Колокола бьют долго, и бояре облачаются в печальные наряды, но я, наученный этим миром до мозга костей, вижу подлинную историческую картину. Алчный, лихорадочный блеск в глазах, сдержанные ухмылки, прячущиеся в седых бородах. Курьеры скачут во все стороны не с вестями утешения, а с приказами новых хозяев положения. Из-за резных ставень доносится не скорбный плач, а напряжённый, деловой гул — гул передела власти. Я стою перед Кремлём и лишь наблюдаю, как меняется мир. Прежнее спокойное время, где у трона была хоть какая-то точка опоры, умерло вместе с Еленой.

Я не вмешиваюсь в ход истории. Вернее — не успеваю, и теперь меня грызёт не просто вина, а знание того, что будет дальше. В центре этого надвигающегося урагана — невинный мальчик, только что ставший сиротой. Не государь, а потерянный ребёнок, превращающийся в разменную монету в руках спесивых бородачей. В парадных палатах царит настоящий хаос. Я, чужой и никому не нужный, пробираюсь вдоль стен, как тень, чувствуя на себе равнодушные или враждебные взгляды. И вдруг натыкаюсь на мальчика. Он стоит в нише огромного окна, заложенного слюдой, и смотрит вниз, на кишащий стервятниками двор. Его маленькая фигурка кажется совсем одинокой и словно чуждой великолепию дворца. В руке, сжатой в белый от напряжения кулак, он держит небольшой, но массивный золотой крест-реликварий, фамильную святыню его рода. Слишком тяжёлую ношу для таких хрупких плеч.

Я хочу проскользнуть мимо, затеряться в толпе, но ребёнок оборачивается и смотрит прямо на меня. Он держится гордо, не роняя слёз. В глазах мальчика пылают первые, едва зародившиеся стальные искры — будущий ужас всей Руси. Я замираю и, повинуясь внутреннему импульсу, склоняю голову. Сердце сжимается от щемящей боли за будущее этого ребёнка, за все злодеяния бояр.

— Мою маму отравили? — спрашивает он тихо, но уверенно и твёрдо.

В умных глазах уже видится ответ на этот тяжёлый вопрос. Я не могу ответить. Не могу ни солгать ему в глаза, ни подтвердить его догадку. Слова застревают в горле комом. Я просто смотрю на ребёнка, и моё молчание становится ответом, немым подтверждением его выводов. Иван медленно отворачивается к окну, и его тонкие плечи напрягаются, будто готовясь взвалить на себя невыносимую тяжесть. В этот миг я больше не вижу в нём ребёнка. Я вижу, как в беззащитной оболочке мальчика зажигается холодное пламя Ивана Грозного.

Мне становится невыносимо душно в этой каменной ловушке, среди пахнущих мёдом и ложью бояр. Пытаюсь пройти к выходу, но путь мне преграждает знакомая, развязная походка. Нагой, окружённый своей пресмыкающейся кликой, пьянеет не от вина, а от безнаказанности. На его стороне теперь Шуйские, и он это демонстрирует.

— Смотри-ка, холопье отродье при мальчике-князе крутится, — кто-то из свиты нахально выкрикивает мне в лицо, и круг взрывается сдержанным, едким хохотом.

Нагой подходит ко мне вальяжно, кладёт тяжёлую, влажную руку на моё плечо, пригибая с явным усилием.

— Пора и честь знать, Смирнов, — ликует он, оскаливаясь. Его дыхание пахнет перегаром и дорогими пряностями. — Князь Телепнёв тебя пригрел, но его солнышко закатилось. Убирайся подобру-поздорову, пока цел. И боярышню Сорокину забудь. Не твоего она роду-племени. Татьяна — лебедь, а ты — речное дно.

Я резко вырываюсь из его хватки, чувствуя, как по спине бегут мурашки от ярости и бессилия. Пальцы сами сжимаются в кулаки, но я лишь бросаю на него взгляд, полный презрения, разворачиваюсь и шагаю прочь под приглушённый гогот его прихлебателей. Бояре пожирают друг друга с неприкрытой жадностью. Двор превращается в зверинец, ранее сдерживаемый лишь кулаком Елены. Почти бегом я направляюсь в палаты Телепнёва-Оболенского, сердце колотится в предчувствии беды. И не ошибаюсь. Его, недавнего всесильного фаворита, человека, чьё слово решало судьбы, уже окружают люди Шуйских, что снуют вокруг князя, словно гиены. Его арестовывают стремительно, чтобы не дать ему времени для составления плана. Телепнёва обвиняют в «заговоре и отравлении» самой Елены. Горчайшая, циничная ирония: власть, развязавшая Шуйскому руки, позволяет ему скинуть на князя собственные грехи. Когда Телепнёва, уже без кафтана, в одной рубахе, грубо проводят мимо меня, наши взгляды пересекаются. В его глазах нет ни просьбы, ни страха. Лишь усталое, спокойное понимание и принятие ситуации и искреннее уважение ко мне. Мы проиграли по их правилам. Наглость и спесь снова торжествуют над умом и справедливостью.

Я бреду в свои палаты, разбитый и опустошённый, не зная, что делать дальше, куда податься. Но едва я переступаю порог сеней, как на меня бросается тень. Это Татьяна. Её лицо, всегда такое невозмутимое, залито слезами, дорогая шуба сбита набок, волосы выбились из-под кокошника.

— Федя! Мой род в опале! — выдыхает она, вцепляясь мне в рукав так, что её кожаные перчатки трещат. — Мне грозит монастырь. Или же брак с этой тварью, с Нагим.

Я хватаю любимую за руки, пытаясь согреть ледяные пальцы в своих ладонях, успокоить их дрожь.

— Ни того, ни другого не будет. Я не допущу. Слышишь?

— Как? — в глазах Татьяны плещется настоящая паника и обречённость. — Ты же знаешь их! Они сломят меня, как щепку! Я лучше приму самый горький яд, чем лягу в постель к этому наглому хаму! Я не останусь здесь.

В этот момент снаружи раздаётся тяжёлый, наглый стук в дверь, от которого содрогаются стены. Голос Нагого, пьяный и торжествующий, прорезает ночную тишину:

— Эй, Смирнов! Выходи-ка, провожать тебя собрались! Не задерживай добрых людей!

У нас больше нет времени, остались лишь секунды. Татьяна в ужасе вцепляется в меня.

— Я с тобой! Возьми меня с собой! Куда угодно! Бежим, сейчас!

— Это не выход! — резко, почти грубо, шепчу я, пытаясь оторвать её цепкие пальцы.