Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева

Только ты шапочку из фольги не забудь надеть при встрече, а то ещё спугнёшь бедолагу.

— Именно она-то мне и пригодится! — почти выкрикиваю я.

Мы встречаемся в кафе «У Позолоченного Карася». Аркадий, мужчина в очках с толстыми линзами и в свитере с оленями (в +25 на улице), уже сидит за столиком, на котором рядом с капучино расположилась папка с надписью «Секретно. Монголо-татарское эхо в демографии Подмосковья».

— Защита от прослушки, — тыкает он пальцем в медную проволоку, обмотанную вокруг его телефона. — Росархив внедряет чипы в читательские билеты. Я проверял.

«Ла-а-а-дно, — протягивает внутренний голос, — даже если он слегка с особенностями, он всё равно может что-то знать».

— Итак, Фёдор, — Аркадий макает в пенку свои редкие усы. — Лена говорит, вы ищете следы боярского рода. Связь с князем Телепнёвым-Оболенским. Я вас правильно понял? Вы не из секты «Белый Царь»?

— Не думаю, что я знаю, о какой секте речь, — осторожно отвечаю я. — Мне нужна информация об одной девушке. Татьяне Никитичне Сорокиной.

— А, личный интерес! — глаза Аркадия понимающе блестят. — Самое сложное. Мелкие рода, их в летописях — раз-два и обчёлся. Но мне нравится ваш запал. Ладно. Сорокины… Вот, смотрите.

Он достаёт планшет, разумеется не беспроводной, и открывает сканы. Я сразу узнаю чёткую, красивую вязь. Это разрядная книга.

— Вот упоминание, — Аркадий проводит пальцем по строке. — «…а у князя Ивана Телепнёва-Оболенского в приближении были Никита Сорокин да сын его Григорий…» Видите? Ваши Сорокины были в ближнем кругу князя. Доверенные люди.

Сердце реагирует стуком. Значит, я на правильном пути.

— А о дочери? О Татьяне?

— С девицами сложнее, — вздыхает Аркадий. — Их в разрядах не упоминают. Но… — он понижает голос до конспирологического шёпота, — у меня есть доступ к одному частному собранию. Там могут быть письма, хозяйственные описи. Возможно, и имя вашей Татьяны промелькнёт. Но мой источник требует вознаграждения. Ему на новую УФ-лампу для чтения стёртых текстов не хватает. Пятнадцать тысяч.

Подозреваю, что его «источник» и сам Аркадий — одно лицо. Грабёж средь бела дня, а что делать? Я готов платить.

Я стремительно продаю новенький Playstation, не успев даже насладиться покупкой, и несу деньги Аркадию. Парень принимает их и скоро прячет за ремень брюк, из которого на манер пистолета торчит банан.

— Ждите. Информация придёт. С этими словами он прячет лицо под шляпу, неизвестно зачем надетую им в собственном доме, и медленно закрывает дверь.

Я жду, так проходит неделя. Я почти не сплю, тренируясь в чтении вязи и готовый в любой момент к скачку в прошлое. Однажды у меня даже зазвенело в ушах, и я понадеялся, что «вот оно», но это напомнил о себе остеохондроз.

И наконец, глубокой ночью, приходит письмо от Аркадия. Ссылка на файлообменник. Я скачиваю архив, управляя мышкой влажной ладонью. Это сканы писем плохого качества, но текст я читаю легко. Похоже, переписка какого-то двоюродного дяди Телепнёва-Оболенского. Жалобы, сплетни, отчёты о сборе урожая… И вот я нахожу ту единственную строчку, которой достаточно, чтобы я знал: Татьяна была.

«…а у Никиты Сорокина дщерь Татьяна, девица красна, и, слышь, князь Иван Фёдорович к ней милостив, да отец её, слышь, прочит её в невесты сыну Мстиславского, дабы союз укрепить…»

Я вскакиваю, сердце колотится как бешеное. Вот оно! Она была «девицей красной», и сам князь Телепнёв был к ней «милостив»! И её отец, Никита, уже строил планы о выгодном браке. Стоп, но с кем? Кто такой этот Мстиславский? Это имя ничего мне не говорит. Да и в топку его.

Самое главное то, что нет ни слова о замужестве. Она всё ещё была девицей в тот момент, о котором писали! Значит, ещё не всё потеряно. Я могу успеть.

Я привычным движением достаю свою драгоценность. Думаю только о том, что Татьяна там, одна, среди этих интриг, и её хотят продать, как вещь. Представляю страх и отчаяние любимой, сжимая несчастную ленту до скрипа.

— Таня… Танюша, — шепчу я. — Держись, родная. Я уже в пути.

Я жду перемещения, пробую разные способы, но ничего не происходит. Делаю очередной шаг вперёд, к центру комнаты, и закрываю глаза. Представляю запах воска свечей, мороза, дерева, и мне кажется, что пространство вокруг меня густеет. И в этот самый момент в дверь моей халупы настойчиво и даже нагло стучат.

Я замираю, разрываясь между призрачным плачем Татьяны из XVI века и вмешательством визитёра из XXI. Дробь повторяется, вызывая во мне волну раздражения. Я стою, пытаясь ухватиться за присутствие прошлого. Но оно безвозвратно уходит, и я иду открывать треклятую дверь.

— Фёдор, открывай! Я с пиццей! — доносится голос Лёхи из-за двери.

Никогда не был так раздражён наступлением «игросреды». Последнюю среду месяца я и сосед снизу, Лёха, проводим за разными играми.

— Фёдор, я знаю, что ты дома. Я слышал, как ты час назад ругался на кого-то на древнерусском. Открывай, а то пицца остынет. Чёрт. Я знаю, что он никуда не уйдёт, и медленно плетусь к двери.

Русый, сальный хвостик Лёхи собран в неопрятный пучок, на футболке «Пивозавр» — вечные пятна, а в руках он держит коробку от пиццы «Четыре сыра» и бутылку колы.

— Ну наконец-то, — он заглядывает мне за спину. — Что у тебя тут творится? Опять канализацию прорвало?

— Лёх, — начинаю я, блокируя проход. — Слушай, перенесём? Сегодня не могу, голова трещит.

— Ага, мигрень, — фыркает сосед. — Темнишь, Фёдор. — Его взгляд скользит по мне, и выражение лица становится серьёзным. — Слушай, а ты на работу уже недели две не ходил. Тебя что, уволили, что ли?

В его голосе звучит не праздная любознательность, а какая-то дурацкая, гипертрофированная ответственность. Мы с ним не друзья, а два неудачника, которые раз в месяц собираются, чтобы посидеть в тишине, изредка буркнув что-то о скиллах в «Ведьмаке» или о тупости менеджеров. Но теперь он смотрит на меня, как социальный работник на подопечного, скатившегося в запой.

— Да нет, я в отпуске, — отмахиваюсь я.

— В отпуске с вот этим? — он резко просовывает тощую руку с пиццей в щель между мной и косяком и указывает пальцем на мой штаб. — Смирнов, это уже не отпуск. Это или секта, или ты инди-разработчик какую-то хрень делаешь. И то, и другое — повод для вмешательства.

И он, не дожидаясь ответа, просто вваливается в квартиру. Лёха замирает на пороге, медленно проводя взглядом