Холоп по прозрению - Юлия Александровна Васильева
— Тронешь её — умрёшь. Не я убью, так Ермак за поруху своего слова с тобой разберётся, — дрожу от подступившей ярости.
Наталья ловко выворачивается из-за моей спины, и вот уже она подносит свой клинок к горлу здоровяка. Гроза сперва ощетинивается, но затем, встретив холодную сталь в моих глазах и руках боярыни, заметив одобрительные кивки старых казаков, блюдущих закон круга, плюёт и отходит прочь. С этих пор не отпускаю от себя Наталью ни на шаг, мучая собственное сердце. Девушка ходит за мной тенью, неизбежно приближая нас к будущему откровению.
Для меня же лагерь становится полигоном. Молодой Ермак жадно впитывает мои «предсказания» и вводит меня в свой ближний круг. Это вызывает ропот недовольства. Шрамоватый Потап, чья власть под угрозой, открыто ворчит у костра: «Раньше саблей думали, теперь московский чернокнижник указы даёт!»
Затишье между мной и юной Бельской оборвалось, когда девушка, ведомая чувствами, пришла к моему шалашу.
— Кто вы ей были, Фёдор? — вступает девица без предисловий. — Она ждала вас. Но вам едва больше двадцати по виду. Я хочу знать правду.
Я не могу лгать, только не ей. Голос мой срывается на имени Татьяны, на своей вине, на долге перед ней. Но я больше не вижу тень былой любви в девушке, я вижу саму Наталью — отчаянную, гордую и такую беззащитную. Она стала для меня не заменой, а продолжением пылающих чувств, и я честно признаюсь боярыне. Вопреки воле наши руки находят друг друга и сплетаются между собой крепко, как корни древнего дерева.
— Кем я стану для тебя? — шепчет Наталья.
— Женою. Ты станешь мне женой, — тихо произношу в ответ.
Я глажу милое мне лицо и замечаю, как плавится девушка от моих прикосновений. Чувственные губы приоткрываются в бесшумном стоне. Она, не знавшая ласки, открывается мне навстречу. Я заправляю белую прядь за миниатюрное ушко и отстраняюсь. Всё это неправильно, абсолютно грешно, но неизбежно, как восход солнца.
На следующее утро Ермак созывает круг. Лицо его горит идеей.
— Хватит нам, как ворам, по чужим задворкам шляться! — гремит атаман, обводя казаков искрящимся взглядом. — Удар надо нанести такой, чтобы в Москве царь Иван нас услышал! Предлагаю идти на Сарай-Бату! Разметать это осиное гнездо!
Восторженный ропот проходит среди его людей. В прошлый раз я не лез в ход истории и потерял любимую. Теперь я действую иначе.
— Ошибаешься, атаман! — прорезаю голосом перешёптывание. — Сарай — крепкий орех, мы свои зубы об него обломаем. К чему нам лезть на рожон? Я знаю, что бухарский караван с шёлком и серебром, который сторожат всего два десятка лучников, на днях пойдёт в обход наших мест, по Мёртвой балке. Добычи — вдесятеро больше против Сарая, а слава будет — не разбойников, а добытчиков!
В лагере повисает тишина задумчивости. Казаки переваривают мои слова. Искра в их умах уже брошена, и теперь ей нужен воздух, чтобы разгореться.
— Откуда тебе знать про караван?
— Первым нарушает молчание седой казак с орлиным носом: — Ты же не лазутчик наш.
— Видения меня посещают, вот и секрет моей силы. Надеюсь, не сочтут уродом.
— Юродивых на дыбу вздёргивают, коли они с дьяволом водятся, — мрачно бросает Потап.
— А добычу в сундуки складывают, — парирую я. — Или вам гордыня дороже золота?
Спор разгорается, но Ермак, до этого молча наблюдавший, вдруг встаёт во весь рост. Его молодое лицо выражает серьёзность.
— Довольно! — гремит грозный голос. — Спорить — время терять. Фёдор не раз ещё доказывал, что ведает то, что другим невдомёк. Поверю ему и в этот раз. Кто за караван — становитесь справа! Кто за Сарай и верную смерть — оставайтесь слева!
Лагерь замирает, а затем разделяется. Казаки, ворча и переглядываясь, начинают переходить. Сперва поодиночке, потом группами. Вскоре справа от Ермака стоит уже добрая половина круга, включая самых уважаемых ветеранов. Потап и его сторонники остаются слева, их лица темнеют от злости.
— Решено!
— Ермак ударяет кулаком по столу. — Готовьте струги и припасы! Выходим на рассвете!
Поздно вечером сидим с Ермаком у потухающего костра, как когда-то на землях Лукина. Отблески пламени пляшут на наших лицах.
— Видишь дальше многих, — задумчиво произносит Ермак. — Но Потап и его орлы не простят. Они за старую вольницу горой. Сегодня ты отбил у них и добычу, и власть. Будь осторожен, и если заметишь неладное — молнией ко мне.
— Сила не в сабле, атаман, — отвечаю я, глядя на звёзды. — Сила в выборе цели. Можно грабить до седых волос, а можно имя себе сделать, чтобы и через сто лет помнили.
Ермак внимательно вглядывается в моё лицо.
— Сто лет?.. — он усмехается, но в его глазах лишь тяжёлая дума. — Ты говоришь, как старец, видавший виды, а сам — моложе иных моих казаков. Откуда в тебе эта мудрость, Фёдор? Кто ты на самом деле?
Я встаю на опасную грань. Сказать правду — значит прослыть безумцем. Солгать — потерять доверие атамана.
— Я человек, который однажды уже потерял всё из-за своей нерешительности, — говорю, подбирая слова. — И теперь я здесь, чтобы исправить эту ошибку. Я здесь для тех, кому давал слово оберегать.
Ермак кивает, будто понимая что-то своё.
— Ладно, звездочёт. Храни свои тайны. Но знай: я доверяю тебе не потому, что верю в твои видения, а потому, что вижу — ты не ищешь личной выгоды. Ты мыслишь обо всех. Это редкое качество. — Он молча глядит на огонь. — Потап прав в одном: старые пути проще. Но если мы будем делать только то, что просто, так и умрём безымянными ворами на волжском берегу. А я хочу большего.
В его голосе теперь звучат ноты, которые я раньше не слышал — не просто удаль, а тот самый росток, из которого через годы вырастет покоритель Сибири.
— Мы возьмём этот караван, Фёдор. А потом посмотрим, куда приведёт нас твоя наука. Гляди, чтобы звёзды тебя не обманули.
Эта беседа стоит мне намного больше, чем я думал. Из тени шатра, наблюдая за нами, Потап вынимает из-за пазухи засаленный клочок бересты и, черкнув на нём углём несколько знаков, суёт мальчишке-пастуху. Тот стремительно мчится к коням. И вот весть о новом плане Ермака и о местонахождении боярышни Бельской несётся к далёкому атаману Барбоше, старому конкуренту Ермака и, как знает Потап, тайному союзнику Нагого.
А