Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Едва они ушли, Огонёк вскочила в шёлковых стерлядках[2] на стул, вытянула вперёд руки и, изображая печального поэта, восклицала в потолок:

– Рубиновая, рябиновая! Благосветная, благовестная!

Тася прыснула со смеху, рассмеялись и секретарь, и Манечка – так уж забавен показался театральный жест Агнии. Однако Макрина Фелицатовна упрекнула:

– Вы не гимназистка, Агния Максимовна. Кошмар!

После ухода женатиков игра расстроилась. На повторное предложение присоединиться тётка отвернулась и промокнула глаза платочком. Вскоре, и вовсе нарушив устоявшийся порядок, она поднялась к себе наверх часа на два раньше против обычного. Огонёк недоумевала, не разглядев разгадку в стрекозиных глазах и тёткином демарше. Горничная нарочно громко гремела буфетным сервизом, вечерний чай давно пора подавать, менять бархатную скатерть на холщовую, а им всё играется. Секретарь с Тасей тянули не клеящийся разговор.

– В учителя мне нельзя. Мой грех в бесхарактерности, – печально сообщила Тася, подперев голову рукою. – А ваш?

– Вряд ли это всем интересно, – секретарь уклонился от прямого ответа.

– Не увиливайте, – вяло настаивала Тася, одной своей половиной вся как будто бы не здесь, а другой всё же любопытствуя.

– Мой – в нерасположенности к добру. Я к людям холоден, не люблю их, – ответил Ртищев.

Агния неожиданно для себя выпалила:

– Холодное сердце, а вы калош не носите?

Тася сделала страшные глаза: «Зачем ты?!» Огонёк, дурачась, вскочила, обняла Тасю за плечи и на ухо ей прошептала: «Есть ли в нём героическое, в каждом мужчине должно быть героическое…» И тут же на неловкое недоумение за столом громко сообщила:

– А я на курсы сестёр милосердия поступаю.

И, так и не растопив молчаливого недоумения в глазах напротив, добавила:

– Курсы Общества русских врачей…

Обсудить новость не успели. Через переднюю в зал долетел бас Грибова. Хлопанье дверей. Грозное рычание Пенелопы. Заливающийся в медном гневе колокольчик у вешалок. Громкое возмущение Жёлудя, где его зонт, почему никто не подаёт, да уберёт кто-нибудь пса или нет, где падчерица, немедля домой! Оправдывающийся Глебка. И схватившаяся за виски, разрыдавшаяся Тася.

Агния снова обняла подругу за плечи:

– Ну, слава богу! Прорвало. Я вас, Таисья Осиповна, от себя не отпущу. У нас заночуете. Ну, тише-тише, сама бурбону скажу, сама улажу.

Огонёк вышла в переднюю, надёжно закрыв за спиной двойные витражные двери в залу. Пенелопа лаяла и бросалась. Глеб пытался оттащить собаку за ошейник. Секретарь поил водой Тасю, поддерживая её трясущиеся холодные пальцы своей тёплой ладонью и перебарывая желание поцеловать этого нравного ребёнка в ровненький пробор на макушке.

Дневник отлучившегося

На ночь читал в постелях «Виноград российский» Семёна Денисова. Книга эта всегда в изголовье на этажерке – твой подарок к моим именинам. Беспримерные подвиги чудотворцев и страдальцев за старую веру. Денисов – сам из князей Мышецких, старинного рода, да захудавшего из-за гонений. За что гонения претерпел? За преданность старой вере, отцовой и дедовой. Не с него ли Достоевский взял своего князя Мышкина, идиота?..

С утра не до чтения. Когда воздух утра молодцеватый, тогда и походка пружинная, и весь подбираешься, на ходу вдыхаешь горьковатые дымики погасших ночных костров на заливных лугах Яузы. Раньше тут на лугах сено стоговали. Но уже до войны бросили, и пышная травой луговая полоса отделяет мостовую от реки. Речная смородина в чёрных бусинах росы. Пенелопа с куста снимает, сластёна. Роздымь тумана. Река дышит. В двух шагах ничего не видать. Все стёжки-дорожки на берегу исхожены, идём на ощупь. Но сегодня и берега нет. Неотрывно смотрю под ноги, как бы в воду не угодить. Идиллические времена, надо ценить, надо цедить по капле, потому как за ними обыкновенно следуют времена обрушения.

Пенелопа неуверенно оглядывается. Подбадриваю. И вдруг, обернувшись, сам столбенею. Позади, между засильем речной осоки и линией улиц, среди роздыми вижу зубцы рыцарского средневекового замка. Довольно высокого, в несколько этажей. Готические башни, лестницы с переходами, ворота чугунные, вход аркой. На башенке флаг. Какой, чей? Крестоносцев? Не разглядеть. Глухой рык Пенелопы. Змею на тропинке отыскала, предупреждает. Оказался ужик и в испуге бежал от нас в камыш. Отвлёкшись, спешно снова оглядываюсь… Ничего нет. Никаких зубчатых стен. Одно каждение туманов. Влажно, неуютно. Пошли прочь от воды, напрямик к тому месту, где должны быть улицы. Вынырнули из сырой гущи на мостовую. Серое утро. Всё на месте: дом, фонарный столб. Справа у поворота разносчик с проволочной корзиной позвякивающих молочных бутылок как признак будничного, как доказательство течения жизни. Слева мальчики из реального училища, подобранные, в прилаженной форме, с ранцами на спинах, торопятся на урок. За ними вихляющейся походкой скачет Алёшка дурковатый, местный наш бродяжка. Вот любопытно, когда спит этот человек? Как ни выйдешь, на рассвете или в полночь, а Алёша всё бродит. Улицы слободки нашей подкармливают всегда радостного паренька, не обижают.

В сомнении снова оглянулся. Реки не видать, крахмальная полоса. Никакой готики: ни башен, ни зубцов, ни лестниц. Однако…

Когда-то и наша младшенькая была невеличкой, как те реалистики с ранцами. Помнишь, мы водили её на празднование Дня Белой ромашки, организованного шефом «Русского общества охранения народного здравия» принцем Ольденбургским. Ну, помнишь же последний мирный праздник? Нынче, в дни войны, День Белой ромашки отменён. А тогда, три года назад, Огонёк, резвая, угловатая цапелька, радовалась выходу в свет, на люди.

На фабрике загодя приготовлены были прилавки с корзинами шёлковых и живых цветков, я дал распоряжение скупить в питомнике лучшие. Мимо фабричных ворот промчалась конка, украшенная белыми ромашками. Барышни из приглашённых вставляли цветки в шляпы, у мужчин цветки красовались на лацканах. Помнишь, сколько наторговали в благотворительной лотерее – диву дались. Скольким работникам мы раздали ромашек и памятку в придачу об опасности бугорчатки. Лишь бы поняли всю опасность сухотной болезни, береглись, держались правил гигиены. От «белой чумы» чистые руки больше целлулоидного цветка помогут. Огонёк стояла с тобой за прилавком и старалась тебя обогнать, раздавая быстрее и листовки, и цветки. Её кружка наполнялась монетами скорее твоей. Я любовался на двух своих Агниц. Из-за ворот доносились клаксоны автопробега моторов. В каждой машине капот украшен белыми гирляндами. А самый больший дочкин восторг вызвал полёт аэроплана на низкой высоте. Даже для взрослых стало неожиданностью, когда пилот с аппарата стал разбрасывать над Москвою цветы. Белые ромашки летели с неба. Спустя одно лето падали с небес не цветки, а бомбы.

Post scriptum. «Голова» готова, но оскандалена.

По купечеству слухи пойдут, неприятностей не оберёшься. Вразумил