Верхние и нижние - Галина Евгеньевна Калинкина

Подозвала истопника.

– Что делаешь?

– Мух пасу, – развязно отвечал Влас.

Приказала перестать визжать пилою – визг мигрень кормит. Истопник в распахнутой на груди рубахе выслушал, улыбнулся во всю ширь, как гармонь раскинул, да вновь принялся пилить. Ещё раз подозвала. Подошёл. Паясничал, глядя на горничную. Крутил в руках пилу, показно ведя большим пальцем по заточенным зубьям.

Став объектом всеобщего внимания и не по той причине, какую могла бы предполагать, а просто по ситуации неповиновения работника, Макрина Фелицатовна почувствовала прилив крови к лицу. Мигрень не отпускала. Нужно немедля справиться с дерзостью. Она принялась отчитывать Власа громким голосом, и тут с качелей её окликнула племянница. Отвернулась от дурака-истопника и, сделав всего несколько шагов к качелям, почувствовала острые уколы в голые икры. Ожог? Огонь? Электричество?

Макрина Фелицатовна подскочила, закружилась, завизжала по-девчоночьи, машинально высоко задирая юбки, обнажая бугры на «слоновьих ногах» и пытаясь разобрать, что же там, в икрах. Она кружилась на месте под дикое мяуканье кота и хохот истопника. Вид размахивающей руками женщины с запутавшимся в юбках орущим котом вызывал смех. Быстрее других опомнились Огонёк и Манечка. Они подхватили Макрину Фелицатовну под руки и повели её, задыхающуюся, к крыльцу. Через плечо Огонёк зло бросила держащемуся за живот Власу:

– Пошёл прочь!

Двенадцать ступенек вверх с трудом преодолели. Глебка кинулся ловить на лужайке кота, подпоенного Власом. Но кот лихо взобрался на берёзу и дико орал с верхушки.

Четверть часа спустя, уложив тётку в её спальне, накапав той валерианы и дав уснуть, Огонёк поспешила к отцу в кабинет пожаловаться на вконец распоясавшегося Власа и поделиться важной своей новостью. Но, не доходя кабинета, на пороге залы и передней услыхала негромкое пение. Замедлилась. Слаженно пели мужчины. Трое, нет, четверо. Голос отца и брата узнала сразу, потом определила доктора – у Спасова низкие тона, бас. А кто же четвёртый? Незнакомый. Пели на мотив «Чайки» романс «Вот вспыхнуло утро», в 1915-м исполненный Марией Эмской, а в нынешнем разрешённый цензурой.

Тот четвёртый голос вёл крепче, увереннее других:

Голоса выводили низко, с повтором: «И вечная память! И вечный покой!» Сердце ёкнуло, мужское густое пение, не на людях, так, между собою оказавшись трогательным и чувственным, взволновало неожиданно, по-новому. Затвердевшие соски вдруг кольнуло, будто электрическим током. В промежности горячий комок отяжелел и жёг, ноги тянет. Плюхнулась на гардеробную скамью – да что же это.

За витражом кабинетной двери мелькнули тени, одна, другая. Пение оборвалось. Мужчины продолжили разговор. Надо уйти прежде, чем её застанут тут подслушивающей. На глаза вдруг попался предмет под резиновым макинтошем напротив. Узнаваемый издалека, синей кожи, обтрёпанный по углам… Вот чей голос, чуть хрипловатый, твёрдый и настойчивый, выводивший остальных на верный мотив, не дававший соврать мелодию, заставил её волноваться. Догадка о четвёртом не порадовала: бывают и у скучливых людей приятные голоса? От узнавания волнение улетучилось: ни колик, ни комка, ни жжения – никакой тайны не осталось. Повернулась и неторопко пошла наверх, унося удивление о себе.

Придётся рассказ про выходку Власа и новость о курсах сестёр милосердия отложить до более удачного момента. «…вся правда открылась, она в лазарет поступила сестрой».

Дневник отлучившегося

С Илюшей всё больше у нас расхождений. От семьи отьединился окончательно. Евлампии влияние. Расходятся два наших двора. У нас играют в «Бояре, а мы к вам пришли», луговые хороводы водят, весну гукают, лето цедят, летом каждый день короток. А у них всё больше увлекаются жё-де-пóм и макао, спиритизмом, столоверчением. Или вот фехтуют в колетах на голое тело. И даже дамы.

Когда в наш хоровод встают «барабанщики», «кукольники», «законники» да мы с дворней Малого дома, то не хватает нам места в саду. И бывает, вытекает наш хоровод из калитки на берег Яузы. А там и соседи с нами в ряд. Сила рук, тепло ладоней. Но никогда в наших хороводах нет Ильи и Евлампии.

«Голову» Огонёк тоже не одобряет, говорит, стара вышла «фараонша». Но не понимают девочки, что сейчас они «голову» догоняют, а потом перегонят её и «голова» моложе их станет. И времени тому – миг, как и лету.

Замечаю за собой, стал бегать от Жёлудя. Он как ни в чём не бывало ищет моего общества, и это после такого позора. Он гнусен и не сознаёт своей гнусности. На голубом глазу бахвалится: «Топерь не как раньше, топерь женятся на год. С выгодой. А через год разводятся. Да норовят к празднованию Нового года высвободиться». «Высвободиться»?! Мне тяжело делается слышать такое про венчаный брак. Прошу своих говорить для него: нету дома.

На днях пожаловали с визитом Илюша и Ртищев, за ними Спасов подъехал на казённой бричке. Илюша нынче – редкий гость в доме. Сперва новинку – пневмопочту – обсудили, доктор высмеял, называя баловством. Потом заспорили о французской трёхдюймовой гранате и нашей шрапнели, что даёт сбой в трёх случаях из пяти. После вспомнили, как француз выступил против немца: под Осовцом в 1915-м французская 152-миллиметровая пушка Канэ сбила «Большую Берту», «толстушку Берту» – 420-миллиметровую немецкую мортиру. И выиграли в том бою русские. А ныне не справляемся, нет, не справляемся. Указом Николая рекрутируют на прифронтовые работы инородцев, отлучённых прежде от воинской повинности в Империи. Худой знак. Неужто так плохо дело на фронтах? Откатываемся, оставляем земли. Погрустнели мы со Спасовым. Погрузились в мрачное, что никому не хотелось произносить. А Олег Львович возьми да затяни потихонечку:

Спасов душевно поддержал, умеет он. А там и мы с Илюшей вклинились.

С чего вдруг запели? И в кабинете ведь, не в ресторации за стопкой, не на природе. Да хоть и странно, а хорошо. Сладко сердцу от песен, и через песню чувствую, будто разброда нету с сыном. Доктор кого хочешь поднимет, хоть расслабленного. На Ртищева по-другому посмотрел. Но мне-то,