Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт
– Не очень скоро, – поправил Петрос. – Свобода сейчас важней.
– Но что такое свобода? – спросил Кристос задумчиво. – Она в том, чтобы управлять своей страной или просто своим домом?
Петрос в ужасе вытаращился на него:
– Это одно и то же! Ну же, Кристос! Неужели ты уступишь и позволишь Гитлеру забрать Грецию?
– Он уже ее забрал, Петрос! Так, может, пора перестать волноваться о том, кто всем руководит, и больше заботиться друг о друге?
У Наоми защемило сердце. В словах Кристоса была немалая доля правды, но, лежа в постели, он не видел, что творят с их страной немецкие оккупанты. Сначала они захватили в Салониках власть, потом их улицы, а теперь захватывали и дома – отбирали у людей их деньги и свободу, особенно у евреев. Пока что богомерзкие Нюрнбергские законы, по которым евреи считались «недочеловеками», в Греции еще не действовали, но именно еврейские дома в первую очередь реквизировали для нацистских офицеров, еврейские пайки сокращали, а мужчин-евреев хватали на улицах и заставляли работать на оккупантов. Немцы захватили контроль над рестораном родителей Наоми, в двух кварталах отсюда, поставили туда немецкого шефа и вынудили ее семью обслуживать заносчивую нацистскую клиентуру, почти не платя за это.
– У нас скоро будут собственные дети, – повторила она Кристосу, целуя его, прежде чем перевести взгляд на его старшего брата. – Я сама отнесу малыша в приют, Петрос.
Тот коротко кивнул:
– Хорошо. – Он уже собрался уходить, но на пороге остановился и оглянулся. – Мне очень жаль.
Наоми слабо ему улыбнулась. Петрос был суровым парнем, но в то же время и добрым. Он хотел, чтобы все они присоединились к отрядам андартов – повстанцев, – которые формировались в горах. Отряды вели партизанскую войну против нацистов, защищая деревни, и питались от земли. Жизнь там будет тяжелой, предупреждал Петрос, но свободной. Возможно, он был прав, но Петрос подходил для таких условий, а Кристос – пока нет.
Наоми отогнала эти тревожные мысли, снова взяла ребенка и стала кормить его из рожка.
– Ненавижу войну, – произнесла она печально.
– Я тоже, – согласился Кристос. – Я шел воевать, полагая, что меня ждет почет и слава, но все оказалось не так, Наоми. Война – это ужас, и страх, и… напрасные потери. Растрата денег, ресурсов страны, человеческих жизней. Все, чего я хочу, – жениться на тебе, кормить семью и растить наших детей. Почему мне не позволено сделать это?
Наоми понятия не имела, но знала: если задумается хоть на минуту, то не сможет сдержать ярость. А это никому не принесет добра.
– Они не помешают нам любить друг друга, – пообещала она. – Не помешают быть вместе. Мы не позволим.
Он прижался губами к ее губам, и Наоми растворилась в сладком поцелуе. До шестнадцати ей оставался еще год, и она не была уверена, что продержится столько, не отдавшись этому мужчине. Она прильнула к нему, и он застонал, но тут ребенок протестующе пискнул, и они отстранились, улыбаясь друг другу. В Салониках могло быть уныло, и трудно, и голодно, но кроме тягот там была и любовь, и она помогала им выжить.
Из кухни потянуло божественным ароматом овощного супа.
– Так и не терпится попробовать… – начала было Наоми, но ее прервал стук в дверь. Два удара, резких и коротких.
Она замерла. Первым делом ей пришло в голову, что раскрылось ее воровство, – в нацистской Греции ничто не проходило безнаказанным. Схватив Кристоса в объятия, пока в дверь продолжали стучать, она молилась, чтобы кража не привела к аресту.
Глава 2. Льеке
Льеке Деметриу стучала в двери Арити, торопясь оказаться внутри, пока какой-нибудь солдат не пройдет по улице. Какой-нибудь другой солдат. Она оглянулась на молодого немца, возвышавшегося у нее за спиной, и поежилась.
Хельмут – ее друг, напомнила она себе. Он – сын партнера отца по бизнесу и гостит у них в доме. Ну, в некотором смысле…
Двое эсэсовцев в угрожающих черных формах промаршировали мимо, и Льеке опять постучала.
– Пожалуйста! Впустите меня.
Дверь распахнулась, и миссис Арити охнула при виде нее.
– Льеке?!
– А вы кого ждали?
– Нацистов, – последовал мрачный ответ.
Льеке почувствовала, как Хельмут сжался у нее за спиной, но заставила себя улыбнуться.
– Я принесла кое-что для Кристоса.
Она протянула сверток, перевязанный веревочкой, но тут из дальней комнаты выскочила Наоми.
Естественно, она здесь, подумала Льеке, и ее сердце упало. Ее младшая двоюродная сестра была забавной, но в то же время упрямой, своенравной и до невозможности красивой.
– Это мясо? – восторженно воскликнула Наоми.
– Баранья нога, – подтвердила Льеке.
– Ничего себе! Отличная работа, сестричка. Заходи.
Льеке сглотнула. Петрос Арити показался в коридоре, и теперь они все смотрели на нее. Больше всего на свете Льеке хотелось к ним присоединиться, но…
– Я не одна, – сказала она.
– А кто с тобой?
– Хельмут. – Льеке опять сглотнула; Хельмут выступил вперед и кивнул.
– Хельмут?! – охнула Наоми, и ее лицо скривилось от отвращения при виде юноши в униформе вермахта. – Немец?
– Все не так, как ты думаешь, – торопливо перебила ее Льеке. – Хельмут – наш друг.
Она покосилась на молодого человека, искренне прижавшего руку к груди. Возможно, отцу Льеке порекомендовали – ладно, приказали – принять его в дом, но он знал Хельмута много лет до войны, и тот был добрым, вежливым и веселым. К тому же он часто приносил им угощения вроде баранины, которую она отдала Арити, о чем сейчас уже почти жалела.
– Хельмут – враг, Льеке, – отрезала Наоми.
Петрос толкнул ее плечом, и она зажала рот рукой.
– Скажем так: Хельмут – представитель оккупантов, поэтому… поэтому…
– Я понимаю, – сказал Хельмут на ломаном греческом. – Я уже ухожу.
– Но ты же принес мясо! – запротестовала Льеке.
– И надеюсь, оно вам понравится. Хорошего дня.
Он щелкнул каблуками начищенных сапог и двинулся прочь.
Льеке проводила его глазами, не зная, как поступить. Наоми решила за нее – втащила сестру в дом и захлопнула дверь.
– Ты хоть понимаешь, что делаешь? – рявкнула она.
Льеке ощетинилась. Ее кузина была невыносимой, но с этими огромными зелеными глазами и личиком в форме сердечка всегда выходила сухой из воды – что бы ни натворила. Их отцы были родными братьями, старшими в многочисленной семье, и оба в молодости поездили по Европе. Отец Льеке, Николаус, женился на Сигрид, элегантной студентке из Австрии, а отец Наоми, Исаак, на Агате – дерзкой польке. Оба привезли своих жен в Салоники, но если отец Льеке продолжил заниматься международной торговлей и построил для своей семьи большую виллу на берегу моря, отец Наоми предпочел завести небольшой ресторанчик в оживленном еврейском квартале. Семьи были близки, но их образ жизни кардинально различался.
– Я принесла для Кристоса баранину, – в свою защиту сказала Льеке. – Чтобы он поправлялся. Но если вы против…
– Конечно нет, – перебила Наоми и неловко добавила: – Спасибо тебе.
– На здоровье.
– Но…
– …но о чем ты думала, когда вела