Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

Веками греки-христиане и греческие евреи мирно соседствовали в Салониках. Синагоги строились наравне с церквями, и никого это не волновало. Да и что волноваться, если солнце светит, рыбы в сетях предостаточно, а на закате узо[1] так и льется в рюмки? Но вот пришли нацисты, умевшие разобщать людей и внушать им ненависть друг к другу. Наоми обуял страх.

– Ты не можешь работать, Кристос! – воскликнула она, обхватив себя руками.

– Мне уже гораздо лучше.

– Но ты ведь не поправился до конца. Тебе нужно еще несколько месяцев.

– Они это увидят и освободят меня от работ. Нет смысла оставлять в бригаде того, кто не может трудиться, правда же? Немцам важна производительность, это всем известно.

Наоми не была в этом уверена.

– Не ходи, – взмолилась она. – Спрячься.

– Спрятаться? – возмутился он. – Я не трус, Наоми.

– Я это знаю. Но дело не в храбрости, а в предусмотрительности. Нацисты не играют по обычным правилам.

Она подумала про Льеке. Вчера вечером тетя Сигрид пригласила их поужинать и понырять в море с их чудесной террасы, и это было восхитительно. Почти как в прежние времена, если не считать их гостя, Хельмута, проскользнувшего через гостиную к себе в комнату.

– У меня нет с ним ничего общего, – сказала ей Льеке.

– Вот и хорошо, – ответила Наоми, обрадованная тем, что у ее кузины все-таки есть здравый смысл.

Потом Льеке добавила:

– Я слышала по Би-би-си, что нацисты убивают евреев.

– Да, – печально подтвердила Наоми. – Они морят голодом наших братьев в Польше, бьют их и расстреливают.

– Нет, – настойчиво продолжила Льеке, – не только это. Они истребляют их, весь народ. Сажают в фургоны и травят газом.

– Льеке! Не может быть!

– Дедушка Тобиас тоже так сказал. Мол, это все британская пропаганда, чтобы солдаты лучше сражались.

– Но разве солдаты и так не сражаются изо всех сил?

– Да!

– Тогда…

– Тогда что, если это правда?

Они сидели на краю террасы, свесив ноги над водой, и брызги попадали на их загорелую кожу. Сестры переглянулись.

– Невозможно, – выговорила Наоми наконец.

– Невозможно, – согласилась Льеке.

Тут прибежал Тоби и обрызгал их; обе кинулись за ним, торопясь утопить свои страхи в прозрачных водах Эгейского моря.

Но страхи не тонут так легко.

– Не ходи, – повторила Наоми Кристосу, прижав его к себе изо всех сил, не желая отпускать. Но он лишь упрямо задрал голову, и она поняла, что Кристос не послушается.

Сбор начался на следующий день с рева моторов и лая собак. Громкие крики raus и schnelle заглушили в еврейском квартале субботние молитвы, и Наоми выглянула в окно как раз в тот момент, когда Петроса и Кристоса гнали вниз по улице вместе с другими сонными, растерянными мужчинами.

– Мы тоже должны пойти, – сказала она матери, вставшей с ней рядом у окна.

Агата мрачно кивнула в знак согласия и поглядела на мужа.

– Исаак, ты оставайся дома с Зои и Элиной. – Она указала на двух младших сестер Наоми; те, разбуженные шумом, спускались из своей комнаты на верхнем этаже.

– Думаю, мне следует… – начал Исаак.

Но Агата взмахом руки остановила его.

– Тебе всего сорок шесть, мой дорогой. Они могут решить, что ты тоже им нужен, а я на это не согласна. Ты останешься дома, с девочками.

Исаак ворчливо согласился – как делал всегда. Отец Наоми олицетворял в семье легкость и веселье, в то время как Агата – решительность и власть. Иногда Наоми недоумевала, как они уживаются вместе, но это прекрасно им удавалось.

Агата подошла к мужу, взяла руками за щеки и крепко поцеловала. Наоми смотрела на родителей, молясь в душе, чтобы и они с Кристосом были такими же спустя двадцать лет брака. Но тут Агата, обернувшись к ней, поинтересовалась, почему она стоит с разинутым ртом, а не собирается, и Наоми побежала одеваться. Перед выходом Исаак сунул каждой из них в руку по куску хлеба. Зои и Элина помахали им напоследок, и они присоединились к толпе, текшей на восток.

Нацисты словно в насмешку приказали всем еврейским мужчинам собраться на Платия Элефтериас – площади Свободы, – названной в честь освобождения Греции от Османской империи. Обычно площадь занимали торговцы, проповедники и обычные греки, приходившие выпить кофе и поболтать, но сегодня солдаты вермахта разогнали их всех и оцепили ее. Тысячи недоумевающих евреев строили колоннами по сто, как в армии – только очень худой, плохо одетой и всячески выражающей свое недовольство.

Агата протолкнулась вперед сквозь толпу.

– Кристос стоит сзади, – сказала она, указывая на них с Петросом Наоми. – Это хорошо. Всегда надо держаться подальше, в тени.

И действительно, те, кто оказался в первых рядах, очень скоро начали страдать от палящего солнца, поднявшегося из-за зданий, что окружали площадь. Воды немцы не выдавали; мало того, они приказали мужчинам снять шляпы якобы «в знак уважения». Даже кипы ортодоксальным иудеям велели стаскивать с голов, и у Наоми защемило сердце. С холодными жестокими лицами нацистские офицеры начали заставлять мужчин делать физкультурные упражнения, будто ребятишек в младшей школе.

– Нам нужны крепкие, здоровые люди, – выкрикнул ближайший к ним охранник. – Не слабаки и доходяги.

– Тогда надо было нас кормить, – пробормотала Наоми себе под нос.

Мать зажала ей рот ладонью.

– Не забывай – нам тоже лучше держаться в тени.

– Но почему? – запротестовала Наоми сквозь пальцы Агаты. – Почему мы миримся с этим? Если все скажут «нет», что они смогут поделать?

Агата с каменным лицом указала на группу мужчин в центре площади. Нацисты выстроили их и потребовали, чтобы те играли в чехарду.

– В чехарду? – донесся до нее возглас одного из евреев. На нем был элегантный деловой костюм, и держался он с большим достоинством. – Зачем нужна чехарда?

Но нацисты явно не понимали греческого: один из них просто махнул ружьем, указывая мужчине перепрыгивать через четверых своих товарищей, согнувшихся пополам.

– Вставайте! – призывал их мужчина. – Не слушайтесь! Им не нужны слабаки, так ведите себя как сильные люди.

Первый из четверых нерешительно выпрямился и поглядел на остальных. Толпа затаила дыхание. И вдруг прогремела пулеметная очередь, скосив и первого, кто разогнулся, и всех остальных, будто жестяных уток в ярмарочном тире.

– А ну, – крикнул нацист, – прыгай!

С широко распахнутыми от страха глазами человек в костюме стал неловко прыгать через трупы своих товарищей, но в конце нацист встретил его не милосердной пулей, а такими яростными ударами прикладом, что кровь брызнула на тех, кто стоял поблизости, когда мужчина рухнул на землю.

Площадь замолчала.

А потом с балкона донеслось радостное улюлюканье, и все, подняв глаза, увидели группу девиц-блондинок, чокавшихся бокалами – они словно праздновали казнь, воспринимая человеческие страдания как цирковое представление, устроенное им на потеху. Солнце заливало Платия Элефтериас, но Наоми оледенела. Нацистский командующий прошагал поперек площади, что-то выкрикивая на своем грубом языке. Он указал