Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт
– Нет! – вскричал Тобиас, вскочив на ноги, и выключил радио. Его лицо побагровело от ярости; он отчаянно размахивал своей тростью. – Нет, этого не может быть! Это обман! Жестокая и хитрая британская пропаганда, чтобы заставить их войска лучше сражаться. Немецкий народ не станет убивать евреев. Переселять – может быть…
– Что уже очень плохо, фатти, – вставила Сигрид, пытаясь схватить его за руку.
– Что уже очень плохо, но такое не раз случалось за нашу историю. Однако все остальное – нелепые россказни. Казни? Поезда смерти? Отравляющий газ? Чепуха! Я не верю ни единому слову. Проклятые британцы передают по радио откровенную ложь!
Льеке, ошеломленная, смотрела, как ее мать пытается успокоить деда; отец тем временем побежал прятать радиоприемник под кучей угля во дворе – он как будто хоронил и «важную передачу», и ужасные новости. Была ли в них правда? И может ли быть по-другому? Она всегда считала, что знаменитая Би-би-си во все вносит ясность, но сейчас она, наоборот, сделала ситуацию подозрительной. Похоже, даже правда стала жертвой войны, как и свобода.
После ужина, пока взрослые занимались своими делами, Льеке присела на краешек террасы рядом с Тоби, свесив ноги над водой Эгейского моря. Ветер гнал по ней мелкие волны, но уже почти наступил апрель и было совсем тепло. К тому же Льеке разгорячилась от досаждающих мыслей и радовалась прохладе.
– Что говорили по радио, сестричка? – спросил Тоби, доверчиво заглядывая ей в глаза.
Она поежилась.
– Да как обычно. Про пушки и бомбы.
– Ненавижу пушки и бомбы.
– Я тоже. – Льеке поглядела на бухту, освещенную луной и такую мирную – если не замечать Белой Башни, на которой стоял вражеский караул.
– Ненавижу нацистов, – сказал Тоби.
– Тс-с, Тоби! – Она зажала ему рот ладонью. – Нельзя говорить это вслух.
– Из-за Хельмута?
– Нет. Из-за… оккупации. Никогда не знаешь, кто подслушивает.
– Все равно я ненавижу их всех.
– Я тоже.
Тоби шлепнул по воде ногой, и всплеск немного успокоил Льеке. Но потом брат сказал:
– Хельмут нехороший человек, Льеке? – и она опять разволновалась.
– Я не думаю, что он нехороший, Тоби, – осторожно ответила она. – Но его сограждане сейчас делают нехорошие вещи.
– Ты о немцах?
– Да.
– А разве дедушка не немец?
– Он австриец.
– Но разве Австрия сейчас не то же самое, что Германия? Разве она не Третий рейх?
Льеке едва удержалась, чтобы не зажать руками уши и не закричать, чтобы не слышать брата. Он не был ни в чем виноват. Тоби задавал совершенно здравые вопросы, но она не хотела думать об ответах.
К ее огромному облегчению, мама позвала:
– Тоби! Пора ложиться.
Брат надулся.
– Можно еще десять минут? – умоляюще попросил он.
– Нет, – последовал решительный ответ.
Тоби покосился на Льеке в поисках поддержки, но ей очень хотелось остаться одной, и она лишь пожала плечами и поцеловала его. Он поплелся в дом, и ночь мягко сомкнулась над ней, хотя мысли так и кружили у Льеке в голове. Она терпеть не могла ссор. Когда ругались ее школьные подружки, она ощущала что-то вроде лихорадки. Льеке знала, что может доверять своей семье, но в последнее время это как будто означало, что никому другому доверять нельзя!
Ее печальные раздумья прервало негромкое покашливание. Подняв глаза, Льеке увидела, что Хельмут стоит рядом, держа фуражку в руке. Его-то ей и было надо.
– Добрый вечер, Льеке.
– Добрый вечер, Хельмут, – сказала она напряженно.
– Все хорошо?
Она вздохнула.
– Нет, Хельмут. Все плохо.
– Мне жаль это слышать. Я принес тебе кое-что. – Из-за спины он достал букет полевых цветов.
Льеке покраснела от удовольствия, но сразу же вспомнила, что больше не должна ничего от него принимать.
– Извини, Хельмут, я их не возьму.
– Потому что я враг? – грустно спросил он.
Он не выглядел как враг. И не вел себя как враг. Но он носил вражескую форму, а в военное время этого было достаточно.
– Да.
– Понятно. Все верно. Ты права.
Но так ли это было? Льеке ничего такого не чувствовала. Она обидела гостя их дома, а ее воспитывали совсем по-другому. Правда, Хельмут Байер приехал без приглашения – их вынудили принять его по требованию властей. Нормальные правила больше не действовали.
– На данный момент, – неловко добавила она.
– Разумеется, – согласился Хельмут. – Я прошу прощения, Лье… мисс Деметриу. Больше я вас не побеспокою.
С этими словами юноша развернулся, легким движением бросил букет в воду и, вежливо поклонившись, поспешил к себе в комнату.
Льеке не осмеливалась пошевелиться; не осмеливалась даже дышать. Просто сидела неподвижно и с болью в сердце смотрела, как закатные краски пляшут на волнах, пока, наконец, последние отблески солнца не поглотило море.
Глава 3. 1 июля 1942 года. Наоми
Наоми торопливо собирала тарелки со столов клиентов-нацистов, с трудом удерживаясь от того, чтобы не вывернуть остатки им на колени. Стараясь как можно выше держать голову, она усиленно избегала смотреть на кусочки стифадо. Она ни за что не станет доедать за нацистами, напомнила Наоми себе. Не нужно ей их стифадо, пусть оно и выглядит таким сочным, и ароматным, и… восхитительным.
– Ублюдки, – пробормотала она, но слюна все равно предательски набежала во рту.
Единственное, что было в этом хорошего, – им прислали нового шефа, и хотя тот был настоящим тираном, он все-таки позволял им забирать себе оставшиеся продукты. Наоми частенько баловала Кристоса питательными бульонами, и теперь, с приходом весеннего тепла, он заметно окреп.
– Кристос! – Она подскочила при виде любимого, как раз заходившего на кухню. Казалось, он материализовался прямиком из ее мыслей. – Что ты тут делаешь?
– Ничего себе прием! – пошутил юноша, но голос у него был напряженный, а пальцы, сжимавшие газету, побелели.
Петрос показался за ним с глазами мрачными, как грозовая туча, и Наоми спешно повела обоих наверх, где находилась квартира семьи.
Внизу в ресторане продолжалось обслуживание. Она слышала, как все громче играет скрипка матери – это означало, что нацисты требуют развлечений, пьяные от вина, которое им доставляли из Германии, Франции и Италии, потому что греческий виноград был для них недостаточно хорош – вот же гады! Эмоции Агаты выдавал ее драгоценный инструмент – сейчас она явно была в гневе. Это очень соответствовало настроению двух молодых людей перед Наоми.
– Что случилось? – требовательно спросила она.
– Нам приказано собираться, – ответил Петрос сердито, отобрав у Кристоса газету и взмахнув ею в воздухе.
Это была «Неа Европи», ненавистная нацистская газетенка, насильственно сменившая все греческие с наступлением оккупации. Информацию в ней строго цензурировали, и доверять ей было нельзя.
– Нам? – нахмурилась Наоми.
– Мужчинам-евреям до сорока пяти лет.
– Только евреям?
– Только евреям. И даже в шаббат, мерзкие ублюдки.
– Зачем?
– Для «добровольных» работ.
Наоми застонала. Нацисты уже много месяцев созывали «добровольцев», но греки были мастерами увиливать от работы, которая им не нравилась, и легко просачивались сквозь нацистские