Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
Поднявшись в квартиру, Мишка полез на антресоли отыскать старый рюкзак. Он понял, что нужно уехать. Уехать сегодня, прямо сейчас и как можно дальше, желательно куда-нибудь на север, где среди немногословных суровых бородачей ждет его новая жизнь. «Паспорта нет — ничего, выкручусь как-нибудь. Стану работать в полярных условиях, а стукнет шестнадцать — там его и получу, прямо в городе Нарьян-Маре. А они пусть остаются, мать со своей любимой водкой, а Усольцева — с Гипотенузой, раз так, раз я подлый». Мысль о северном сиянии и оленях будто придала Мишке сил, и он даже перестал всхлипывать.
Рюкзака на месте не оказалось, пришлось сложить вещи в старый чемодан, еще тот, с которым Шурочка когда-то приехала в Москву. Упаковавшись и выйдя на улицу, Мишка немного подрастерялся. Что делать дальше, непонятно, ведь на север герои его любимых книг обычно отправлялись самолетом, куда, как известно, без билета не прорвешься. Чтобы поразмыслить, он присел на лавочку во дворе, а проходящие мимо соседи то и дело приставали с неуместными вопросами:
— Ты, Мишка, куда собрался, с чемоданом-то?
— В прачечную, — отвечал он с неохотой.
— А чего так поздно? Там в семь уже закрывается, не сиди, как квашня, беги скорее.
Романтическое настроение испортилось. Чтобы не вызывать дальнейших расспросов, он вышел на Арбат и сам не заметил, как оказался в Староконюшенном переулке. В Лизиных окнах уютно горел свет, и Мишке стало до щемящей боли жалко себя. «Надо проститься», — подумал он.
Дверь открыл Дмитрий Платонович с желчным выражением лица.
— Лиза занята, — отрывисто произнес он. — А ты почему с чемоданом? В дорогу собрался?
Врать про прачечную не хотелось, ложь казалась слишком приземленной и даже унизительной.
— Да вот уезжаю, зашел проститься, — сдержанно ответил Мишка.
— Елизавета, подойди, — крикнул Дмитрий Платонович в глубь квартиры. — Тут твой товарищ пришел сказать тебе «до свидания».
Они стояли на площадке между лестничными пролетами и прижимались к теплой батарее.
— Ты меня прости, пожалуйста, Мишка. Я и сама не знаю, что вдруг на меня нашло, — тихо промолвила Лиза. — Только не уезжай никуда. Хочешь, я встану завтра на алгебре и громко, на весь класс, назову Гипотенузу дурой?
— Да ладно тебе. Я и так не обижаюсь. Ты ведь права, не надо мне было все затевать, над ней ведь и так ржут. Ты только не хнычь, слышишь, Лиз?
— Миша, хочешь, я тебя поцелую?
— Ты что, с ума сошла? Мы ведь с тобой просто друзья, — ошарашенно произнес Мишка, а Лиза вдруг отвернулась и рванула через две ступеньки к двери своей квартиры.
— Пока, Рыжий! — весело крикнула она и захлопнула дверь, а Мишка спустился и вышел из темного парадного. Всю дорогу до дома он подбрасывал ставший вдруг невесомым чемодан и называл себя дураком.
На выпускной вечер Мишка решил не ходить. Началось все с того, что председательша родительского комитета — шумная и не в меру энергичная дама — запросила внести за праздничный банкет сумму, по Мишкиным понятиям, просто астрономическую. В старших классах Мишка, конечно, пытался подработать. Он расклеивал рекламные объявления, разносил на рынке по рядам кофе и бутерброды и даже торговал радиодеталями в Митине, однако мелкий ручеек его доходов не мог обеспечить суммы, необходимой для существования семьи. Ко всему прочему чебуречную, в которой Жуть держали из одной только жалости, кто-то выкупил, устроив там уютную пиццерию. По стенам, ровно выкрашенным в светло-кофейный цвет, развесили латунные сковородки, связки фальшивых овощей и колеса от телег, на столах пестрели клетчатые скатерти, а по залу сновали официантки в национальных костюмах неизвестно какой страны. Понятно, что для Жути не осталось места в подобном раю, но она и не очень-то горевала. Пропив Мишкин единственный приличный костюм, она с легкостью заявила: «Я — актриса и не привыкла отказывать себе в бокале хорошего вина. А ты уже мужчина, потому пойди и заработай». И Мишка зарабатывал — на квартплату, на самую простую еду, на то, чтобы оплачивать бесконечные материны долги. Сама же она теперь ежедневно отправлялась на Киевский вокзал, где собирала бутылки и постреливала мелочь у прохожих. Компания на вокзале подобралась самая что ни на есть подходящая, потому Жуть нередко приглашала «товарищей по цеху» к себе в квартиру на ночлег. Мишка не мог дождаться того дня, когда он наконец-то развяжется со школой и найдет себе работу, позволяющую снять отдельное жилье.
— Миша, а как же институт, — волновалась Лиза.
— Ты знаешь, для меня сейчас важнее всего не сойти с ума, — отвечал Мишка, чувствующий себя уже на грани.
Школьный актовый зал щедро украсили воздушными шарами. Поперек сцены стояли сдвинутые парты, накрытые невесть откуда взявшимся сукном. Директриса с неизменной приклеенной улыбкой вручала аттестаты, а классная руководительница жадно шарила глазами по рядам выпускников. Дождавшись паузы, она спустилась в зал и стала бочком пробираться к тому месту, где сидел Мишка.
— Ты что, Неделин, с ума сошел? Надо же, явиться в таком виде на торжественную часть! На сцену подниматься не будешь, а за документами придешь завтра, — прошипела она и, улыбнувшись самым неестественным образом в сторону чьих-то родителей, зашагала обратно.
У Лизы, сидящей рядом со своим другом, округлились глаза. Она бросилась вслед за Неделиным, который молча удалялся из праздничного зала.
— Я всегда знала, что она стерва, но не до такой же степени. Знаешь, Миш, давай вместе уйдем, тем более что я танцы терпеть не могу. Пойдем погуляем где-нибудь, может, зайдем в кафе.
— Нет, Лизка, мы не пойдем бродить по вечерней Москве рука об руку и встречать рассвет, мечтая о светлом будущем, как герои советского фильма послевоенных времен. Ты сейчас напудришь нос и вернешься к ребятам, — произнес он спокойно. — Только прошу тебя, без обид.
— Я никуда не вернусь, а пойду вместе с тобой, — настаивала Лиза.
— Не хочешь на вечер — не ходи, только зачем лишать себя праздника? В общем, дело твое, а я в любом случае бы не пошел, у меня мать уже два дня как пропала… Потому я пойду ее искать, и, разумеется, один, без сопровождения.
— Миша, что значит пропала? — обомлела Лиза.
Но Неделин не ответил, а лишь посмотрел на нее так, словно на ребенка, который никак не образумится, и, ссутулившись, стал спускаться по лестнице вниз.
— Усольцева, тебя все ищут, иди в зал, — гаркнула над самым Лизиным ухом разряженная завуч.
— Я домой пойду, Лидия Гавриловна,