Прозрачные крылья стрекоз - Яна Берг
— Очень просто — белая горячка. «Скорую» немедленно и ко мне, в клинику, — сухо распорядился Дмитрий Платонович, с недовольством поглядывая на Мишкину рассеченную бровь.
Лиза и сама не заметила, как промелькнуло последнее лето ее невзрослой жизни. За бесконечными занятиями, ужасом вступительных экзаменов и хлопотами, связанными с переездом, она немного позабыла о Мишке, который думал теперь лишь об одном — как жить дальше. Весь август он колотился на какой-то далекой стройке и даже сумел заработать приличную сумму денег, но пока он размышлял о том, как бы ими потолковее распорядиться, тысячи превратились в копейки. Мать все еще находилась на попечении Дмитрия Платоновича, а о себе Мишка не слишком заботился, потому-то и решил, что лучше всего потратить заработанные деньги на цветы для Лизы. Он выбрал букет размером с небольшую цветочную клумбу и заспешил к метро, где он назначил ей свидание.
Она решила не стоять на месте, а пошла ему навстречу, потому они чуть не разминулись.
— Стой, Неделин, не беги! — весело крикнула Лиза и рассмеялась. Она показалась Мишке очень красивой и немного чужой, может быть, поэтому он растерялся, сперва замер, а потом молча пошел рядом с Лизой — шаг в шаг, неся в руках торжественный и безвкусный букет.
— Ты не мне цветы принес? — спросила Лиза, наклонив голову и улыбаясь одними глазами.
— Тебе, конечно, — ответил Мишка. — Поздравляю!
И тут ему подумалось, что сейчас он должен взять и поцеловать Лизу — такую свою и одновременно чужую девушку. Поцеловать непринужденно, как любой нормальный взрослый человек, а после уже все пойдет само собой. Он подался вперед, сделал шаг и протянул навстречу Лизе руки, содрогаясь от собственной неуклюжести, но лишь исцарапал подбородок о какие-то колючки. «Чертов букет!» — с досадой подумал Мишка.
— Какой-то ты сегодня смешной! — хохотала она уже вовсю. — Смешной и странный. С чем ты меня поздравляешь? С нашей встречей?
— С тем, что ты теперь студентка, — ворчливо ответил Мишка, досадуя уже на собственный тон.
Они медленно брели по улице, Лиза что-то рассказывала, а Мишка никак не мог сосредоточиться и отвечал невпопад. Просто он впервые увидел, какая она необыкновенная, вся — от макушки до пят, и как прекрасны ее улыбка, походка, и жесты, и голос.
— Серебряный колокольчик, — произнес Мишка вслух.
— Какой колокольчик? — удивленно спросила Лиза, рассказывающая о тяготах вступительных экзаменов. — Миш, ты о чем?
— Твой голос подобен звуку серебряного колокольчика.
И они молча свернули с Арбата и запетляли по переулкам, любуясь тем, как убегает лето и его легкие клочья изношенных и пожелтевших нарядов ветер подхватывает и беззаботно таскает по скверам и запутанным улочкам, перемешивая с песком, пылью и запахом яблок.
Мишке казалось, что любое слово или неловкое движение может спугнуть то прекрасное, что воцарилось в его душе, а Лизе и не нужны слова. Когда же пришел час проститься, он все-таки решился.
— Лиза, можно я тебя поцелую?
— Ты что, забыл? Мы ведь с тобой просто друзья.
«Ну что я за идиот, кто же о таких вещах спрашивает», — терзал себя Мишка, трясясь в пустом вагоне метро.
«Будь прокляты мои шутки», — думала Лиза, глядя в окно на лакированные бусины рябин.
В начале зимы Миша выписал мать из больницы. Александра наконец-то вернулась домой. Выглядела она хорошо и плохо одновременно. Александра пополнела, округлилась, рассталась с бесчисленными своими синяками, но во всем ее облике появилось нечто нестерпимо жалкое. Весь день она суетилась на одном месте, хватаясь то за одно, то за другое, заискивающе заглядывала сыну в глаза, а бледные, будто восковые ее руки мелко тряслись. К тому же у Александры выработалась совершенно новая манера говорить, привыкнуть к которой Мишка никак не мог. Она запиналась, обрывая фразу на полуслове, а потом подолгу молчала, силясь вспомнить нужное, чтобы продолжить вновь.
— Мишенька, сыночек, ты мне… Ты говори, что по дому сделать… Я теперь буду, не думай, — повторяла она, глядя на сына снизу вверх с выражением побитой собаки.
— Не волнуйся, мам, отдыхай. Тебе еще после больницы надо в себя прийти.
— Отдыхать… Нельзя мне отдыхать. Доктор не велел. — И она принималась плакать. — Совсем памяти не стало. Как его зовут-то, доктора?
Перед тем как отпустить Александру домой, Дмитрий Платонович пригласил Мишку для беседы.
— Я что мог, то сделал, а дальше уж как Господь распорядится. От тебя требуется следующее: денег не давать, стрессов не допускать и по возможности чем-нибудь занять.
Последний пункт оказался для Мишки самым сложным, потому как вести хозяйство Александра не умела, а найти для нее хоть какую-то работу — дело совсем нереальное. Промаявшись несколько месяцев, к величайшему Мишкиному облегчению, она сама нашла для себя выход — ударилась в религию. Теперь ежеутренне она спешила на литургию, обвязавшись черным платком по самые брови, а дома била земные поклоны. «Вот уж воистину, слава Тебе, Господи», — думал Неделин, уходя на работу. Душа его постепенно успокаивалась, и теперь он уже не названивал домой каждые пятнадцать минут.
— Слушай, мам. Мне тут удалось кое-какие деньги отложить, так давай поедем в воскресенье, выберем чашки. Я тут одни присмотрел — синие, но нужно, чтобы ты одобрила.
— Прости, сынок, не смогу. В воскресенье я при храме.
Чаевничая на отмытой кухне, Лиза с открытым ртом слушала Александру, вещающую о Боге и душе.
— Ой, тетя Саша, вы теперь такая… — Лизе захотелось сказать Мишкиной матери что-нибудь приятное, — …такая светлая.
Об армии Мишка старался не думать, прячась от разговоров о ней, как страус скрывает голову в песок, но весной проклятая повестка все-таки пришла. Лиза расстроилась и ходила за ним по пятам, причитая, как над покойником.
— Что же теперь будет, Мишенька? Может, не пойдешь, уедешь куда-нибудь, а там, глядишь, и забудут про тебя. А какие страшные вещи сейчас про армию пишут! — по-бабьи голосила она.
— Ну ладно, Лиз, чего ты как маленькая, — утешал ее Мишка. — Всего-то на два года.
— Всего-то! Целых два года из жизни выкинуть, как ты потом в институт поступать будешь? — не унималась Лиза.
— Ну, в институте для демобилизованных солдат и беременных женщин льготы предусмотрены. Но если ты не успокоишься, я подамся в дезертиры. Перекрашу волосы в «радикально черный цвет», наклею бороду и затаюсь у тебя в Медведкове. Вот Дмитрий Платонович-то порадуется. А что? Кстати, прекрасная идея.
Мишка балагурил вплоть до последней минуты, распрощавшись с Лизой в самых вычурных и пафосных выражениях. Ему, конечно, очень хотелось сказать совершенно другие слова, но после многодневной словесной клоунады оказалось очень трудно выйти