Летний фарс - Долорес Медио
Донья Мария Эухения говорит:
— По-моему, я знаю эту фотографию над плитой.
— Еще бы вам не знать, моя сеньора… На ней дон Хуан. — Старуха торопливо снимает фотографию в темной рамке, которую когда-то сделал сам Факило, и протягивает ее донье Марии Эухении: — Посмотрите, вот это дон Хуан. Он рядом с королем. Они ловят рыбу… И мой Факило рядом с его величеством, царство ему небесное. Какие времена!.. Взгляните, взгляните, донья Мария Эухения, его величество сделал здесь надпись… Ну прямо перед глазами, как его величество запросто сидит на этом стуле. «Такие, говорит, омлеты с ветчиной, как у тебя, Мария, никому не сделать… Как ты их делаешь, черт возьми!» А я ему на это: «Ваше величество, стараюсь услужить вам!» А он: «Да ничего подобного, ничего подобного! В них и твоя прелесть есть!..» Господи, какой характер был у дона Альфонса, душа золотая, никого не обидит. Такой простой…
Донья Ньевес, которая совсем неохотно шла сюда и поначалу смотрела на все без всякого интереса, чувствует себя наверху блаженства. Она проникается симпатией к старой крестьянке, и даже кухня кажется ей прекрасной, светлой, солнечной, обставленной со вкусом, солидно, как в старинных замках и дворцах. Все радует глаз. Она оглядывается вокруг с восторгом: ведь здесь бывал сам король.
Донья Ньевес спешит занять тот самый стул, на котором, по словам Марии, восседал королевским задом его величество. Настроение у нее такое хорошее, каким оно не было ни разу со дня отъезда в это дурацкое путешествие.
— Значит, дон Альфонс бывал в этом доме и даже обедал здесь. Это такая честь, ну просто огромная честь, Мария.
— Еще бы, сеньора. Какие времена! Так хорошо было, просто слов нет, правда, донья Мария Эухения? Мы были такими счастливыми…
— Полно, полно, Мария, не будем преувеличивать. Прошлое всегда милее нашему сердцу, милее потому, что мы были молоды, строили всякие планы, жили надеждами, словом, вся жизнь впереди… Вот именно, молоды… Пожалуй, это было единственное наше преимущество, но жизнь нам отомстила. Если взглянуть как следует, то сейчас живут куда лучше. Сейчас рабочий живет лучше, чем какой-нибудь сеньор из средневекового замка или даже в прошлом веке. Одно с другим не сравнишь… Знаешь, Мария, мне бы хотелось родиться к будущем веке, чтобы отправиться в космос, на луну.
Старая крестьянка возмущена:
— Ай-яй-яй, донья Мария Эухения, душенька моя, что вы там забыли на луне?! Надо же, такое надумать. Луна, луна… В наше время луна была… лампой серебряной, в небе подвешенной… Красивой была. Смотрели на нее с удовольствием. А теперь люди залезают в эту чертову машину, которую по телевизору показывают, и — раз! — прямо в небо, как ведьмы. Чего там ищут? Чего найдут? Одну пыль и камни… И ради такого ее испоганили!.. Ну посудите сами, что теперь луна? Все без разбору могут по ней топать, лишь бы за проезд заплатили.
Женщины удивленно переглядываются. Странно, что ее так задели за живое слова Марии Эухении. Похоже, что у нее и в самом деле украли какую-то святыню. Другие ее святыни спрятаны, наверно, в сундуке с бельем, к которому она направляется, чтобы что-то им показать.
— Да вот он, вот…
Мария вынимает из сундука коробку, завернутую в папиросную бумагу. Ясно, что эта коробка от мужской обуви сорокового размера сохранилась с тех времен, когда был жив Факило. Вместо ботинок из коробки по очереди извлекаются пряжки, розарий, два веера, портсигар, несколько шелковых и бархатных лент, вечная ручка, шкатулка для шитья из желтой кожи, то ли грязноватой, то ли потемневшей от времени, серебряная медаль с длинной трехцветной, как испанский флаг, лентой, мужнины часы, пузырек с таблетками, простой браслет и еще какие-то безделушки… На самом донышке — письма, открытки, множество фотографий.
Осторожно, точно в ее руках какая-то драгоценность, — а так оно и есть! — Мария вынимает голубой конверт с фотографиями. И чтобы придать этой церемонии особую торжественность, она платком смахивает с конверта несуществующую пыль, протирает очки, вынутые из кармана юбки, надевает их, чтоб не напрягать свои усталые глаза, и с разрешения трех сеньор усаживается за стол рядом с ними. Держа в руках первую фотографию и почти не глядя на нее, Мария говорит привычные слова:
— На этой его величество стоит, опираясь на ружье, а сзади — мой Факило. Он всех ближе к королю…
Донья Ньевес выхватывает фотографию у Марии:
— Ну-ка, ну-ка… Посмотри, Флорита. Вот каким был тогда дон Альфонс Тринадцатый! Какая осанка! Какое благородство! Ты видишь? И здесь надпись… Да это настоящее сокровище!
— Еще бы, сеньора, но и мы умеем благодарить за внимание. А вот эта, посмотрите… Наш король сидит в саду с моим Факило. Они пробуют мои пирожки с рыбой и с рисом. Сколько ему было радости в тот день… А на этой он гонит серну… Здесь он, бедняжка, снят, когда приезжал в последний раз. Грустный был, сил нет. А еще говорят, что королям не о чем тужить… Эта тоже в последний раз. Тут его величество в реке, а мой Факило на другом берегу, его почти не видно… А тут… тут… тут мы все вместе. Сеньоры, которые с ним приехали, и… и… — Мария отворачивается и тайком смахивает слезу. Потом протягивает руку к фотографии и тычет пальцем в белое пятно: — Вот здесь я… справа… И дон Хуан здесь, он, само собой, на всех фотографиях. Вот поглядите. Тут, правда, не разберешь… я на память знаю… Господи, какие времена!.. Правильно вы говорите, сеньора, хорошие были времена.
Донья Мария Эухения легонько похлопывает Марию по спине, подталкивая ее к плите:
— Хватит, хватит про былые времена, принеси лучше нам чаю, как обещала.