Новый мир - Пак Соён
Я ем суп, постоянно оглядываясь по сторонам в попытках понять, где может быть центральный мотор. В отличие от электростанций во внешнем мире, здесь его не выставляют напоказ, поэтому найти источник питания кажется мне непростой задачей.
Когда я почти доела суп, возвращается Ли Бонхве и говорит, что нужно навестить какого-то больного.
– Приказ бригадира: сходи, покажи, что с тобой все в порядке, и успокой Ханыль.
Делать нечего, я следую за Ли Бонхве на двенадцатый этаж.
У входа в один из жилых отсеков он отодвигает в сторону висящее на веревке белье и пропускает меня внутрь. Там, в голубом спальном мешке, словно в коконе, сидит та самая девочка, которую я видела раньше, и, зажав рот и нос маленькими ручками, кричит в мою сторону:
– А-а, вирус! Вирус, убирайся!
Так это и есть Ханыль.
– Братик-новичок! Прогони ее, скорее!
А голосок у малышки что надо. Сухие ручки отчаянно закрывают нос и рот, ногти черные от грязи. К подбородку она прижимает плюшевого медведя, чья голова кажется больше ее собственной. Шерсть у него давно протерлась, отчего он выглядит старым и одновременно грустным. Откуда здесь вообще такая игрушка?
– Ханыль, все в порядке, – говорит Ли Бонхве мягким, почти ласковым голосом, словно за какие-то три дня они успели стать близкими друзьями, – Совон прошла проверку на вирус, и она в норме.
Ханыль упрямо сводит брови вместе и бормочет:
– Врешь. На ней не было защитного костюма. Все тети и дяди, которые выходили наружу без костюмов, заразились вирусом и умерли.
Она нарочно откашлялась, будто подчеркивая свои слова.
– Я правда болею. Что, если я умру? – Ханыль строит жалобное выражение лица, как у мокрого щенка под дождем, и слегка откидывает волосы со лба – просит потрогать, нет ли жара.
Ли Бонхве чуть поворачивает голову ко мне и шепчет:
– Выбора нет.
Затем он медленно берет мою руку в свою и переплетает наши пальцы.
Ханыль, все еще прикрывая рот, округляет глаза.
– Братик-новичок! Не трогай ее!
Ли Бонхве демонстративно обнимает меня за плечи. Ханыль смотрит на нас в ужасе, но Ли Бонхве лишь спокойно улыбается.
– Она в полном порядке. Значит, и ты тоже.
«Не верю», – читается во взгляде Ханыль, устремленном на Ли Бонхве.
– Кхе-кхе…
Ее слабый кашель становится все тише. В этот момент снизу доносится громкий голос – кто-то зовет новичка. Ли Бонхве оборачивается и подмигивает мне.
– Прости, что не смог толком помочь. Мне пора идти. Помирись с этим маленьким командиром.
Ну вот, и почему я должна еще и этого ребенка успокаивать?
Я устало оборачиваюсь и гляжу на девочку – она слегка приоткрыла молнию спального мешка и сидит, скрестив руки. Старый грустный медведь будто еще чуть-чуть – и задохнется от ее хватки.
– Ты правда не заразилась?
– Говорю же, что нет.
– Тогда почему ты изменилась?
– Что?
– Раньше ты была не такая, как сейчас.
Острый взгляд маленького командира заставляет меня вздрогнуть. Теперь я вспоминаю, как нелепо поздоровалась с ней раньше: «Э-э, привет?»
– О чем ты, малышка? Чем я изменилась?
– Я не малышка, меня зовут Ханыль! Ханыль, как небо, которое все знает! [8]
Ее детская бравада вызывает у меня улыбку. Я вспоминаю двоюродного брата, которому скоро исполнится семь.
Я сажусь на пол напротив нее и тихо спрашиваю:
– Тогда ты знаешь…
– Конечно знаю!
– Так я еще ничего не успела сказать.
Ханыль смотрит на меня с легким раздражением, будто спрашивая: «И что тебе интересно?»
– Мотор генератора, который мы крутим каждый день. Знаешь, где источник питания?
Сколько ей лет? По телосложению можно дать шесть или семь, но говорит и ведет себя она взрослее. Она гордо вскидывает голову:
– Под колодцем. Тетушка Кхаль сказала, что видела его, когда упала туда.
– Тетушка Кхаль?
Эта женщина чистила раздаточный бак, пока я в столовой ела суп. Ли Бонхве сказал, что ее зовут Кхаль из-за умения обращаться с ножом[9], и добавил, что и сам мечтает, чтобы и его называли таким же весомым именем.
Ханыль слегка кивает, поглядывая на меня, и я наконец энергично отвечаю:
– А, точно. Тетушка Кхаль же падала в колодец.
Вспоминаю колодец, который видела, поднимаясь по эскалатору, и уточняю:
– Ты про колодец на первом этаже?
Ханыль смотрит на меня с видом «какая ты непонятливая» и отвечает:
– Да, тот, где сжигают трупы!
Сжигают трупы? Значит, он не для воды?
– И тетушка Кхаль правда рассказала тебе это? Что видела источник питания под колодцем?
– Конечно, лично мне она не говорила. Взрослые думают, что я ничего не понимаю. Поэтому я могу подслушать все что угодно.
Ханыль хитро улыбается.
Верить ей или нет?
– Это точно?
– Я все в своей жизни хорошо помню. От колыбельной, что слышала в животе у мамы, до всего остального.
– Серьезно?
Доверие от этой информации не сильно растет, но какая-то логика в ее словах все же есть. В колодец, где сжигают трупы, никто живой не полезет добровольно, а значит, это идеальное место, чтобы спрятать важный секрет.
– Ага! Я даже помню, как ты семнадцать ночей назад тайком исчезла с Учителем, – вдруг говорит Ханыль, и ее глаза загораются. – Совон, ты часто видела небо снаружи?
– Что?
Она смотрит на меня как на бестолковую и с силой произносит, указывая маленькой рукой на потолок:
– Настоящее небо такого цвета?
На потолке висит круглый кусок ткани, сшитый из рваной голубой тюремной формы, словно лоскутное одеяло. Неужели… она родилась здесь? Дочь осужденной на смерть, всю жизнь прожившая в этом месте?
– Чего так уставилась? – Ханыль настороженно смотрит на меня.
Я быстро меняю выражение лица.
– Настоящее небо куда красивее!
Хотя за пределами Снежного шара все чаще приходится видеть серые тучи, чем голубое небо.
– Когда садится солнце, оно становится розовым, фиолетовым, а иногда даже ярко-красным.
Ханыль слушает меня с таким лицом, будто я ей рассказываю о величайшем приключении или самой красивой любви.
– А облака? Луну видела?
Я стараюсь описать настоящее небо внешнего мира, а не здешнее. Говорю о мрачной красоте грозовых туч и тихом свете луны, пробивающемся сквозь них.
– Я тоже хочу посмотреть. – Глаза Ханыль тяжелеют.
– Спи пока. Завтра еще расскажу про внешний мир.
Я встаю, но случайно задеваю край ее спального мешка. Там что-то мягкое и объемное. Ханыль быстро подтягивает край к себе.
– Уходи скорее. Хочу спать.
– Ладно, сладких снов.