Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
и они смотрели на дипломы —
а на столе рядом с дипломами — бутылка грапы и жареный картофель —
(мощный вентилятор перелопачивал воздух и шевелил их волосы, ко всеобщему удовольствию) —
Хуан встал в дверях и сложил руки рупором:
— Дипломники липовые!
Андрес с репортером ухватили его за руку и потянули —
ВНИЗ ПО СКЛОНУ, НЕ СПЕША
Стелла смеялась с перепугу, Клара шла впереди, холодная и онемевшая, как будто безразличная ко всему. Студенты даже не выглянули за дверь.
— Невероятно, старик, — жаловался репортер. — Мало тебе одного скандала, ты еще хочешь устроить шум в таком кафе? Ты думаешь, я затем пошел, чтобы мне напоследок расквасили физиономию?
— Va bene[107], — сказал Хуан. — Ты прав. Организованность и порядок — превыше всего. Хочешь видеть, как ставят фингалы, — плати пятнадцать песо за место у каната и смотри, как на ринге молотят друг друга.
— Слушай, старик, — говорил жалобно репортер, ожидая, что скажут Клара и Андрес, но те ни слова не проронили; они завернули за угол и нос к носу столкнулись с людьми, бежавшими со стороны улицы Кордова. Свистки (с Кордовы, а может, и еще дальше), и один из бежавших, пулей пронесясь мимо Клары, выдохнул ей что-то вроде: «Живые, спасайтесь» или «Живей, опасайтесь», потом он споткнулся, на мгновение застыл на одной ноге, обретя равновесие, и кинулся дальше, а за ним темными комьями неслись другие, словно подстегиваемые полицейскими свистками. Репортер отдал приказ прижаться к стене за выступом дома и оглядеться, что происходит; они сбились в кучку в тени дома (здесь не было фонарей, а кафе на углу закрыто, как и табачный киоск) и смотрели на бегущих людей.
— Какая-то демонстрация, — сказал репортер. — Их разгоняют.
— Не думаю, — сказала Клара. — За ними бы не бежали так далеко.
— Смотри-ка, там, за углом, несут раненого, — сказал Андрес.
— Тяжелораненого, — сказал репортер, который уже увидел руки раненого, свисавшие до земли; группа молча и очень медленно двигалась в их сторону и остановилась совсем рядом, повинуясь приказанию высокого мужчины в серой рубашке и в берете. «Славный подарочек», — подумал репортер, когда они положили раненого почти к его ногам, что-то бормоча и перешептываясь, —
лучше бы на Майскую площадь, и там
рассыпаться —
такой молодой, ну все, а ты и не понял,
что конец, —
почему это конец —
я тебе говорю —
— Положите мой пиджак ему под голову, — сказал светловолосый парень, дрожавший (возможно) от возбуждения. — Мне кажется, что… — Он недоверчиво поглядел на Андреса, потом на Клару. Раненый хватал воздух ртом, на губах у него застыли слюна и пух; его посадили, прислонив к стене, кто-то подложил ему под затылок свернутый пиджак. Все не столько смотрели на раненого, сколько переглядывались между собой. Раненый вдруг вскрикнул сухо и коротко, как пролаял, и, выпростав руку, прижал ее к животу. В темноте видно было плохо. Андрес заметил, что ноги мужчины то и дело пропадали в стелившемся по земле желтом пару. Только голова в черных кудрях ясно рисовалась в тумане.
— Что произошло? — спросил репортер человека, стоявшего рядом с ним.
— А что, вы думаете, произошло? — сказал другой. — Мы шли себе в парк Ретиро и —
— Siamo fregati, — сказал еще один. — Andiamo via subito, Enzo[108].
— Да щас, погоди. В общем —
Но Андрес уже видел, как они поспешно уходили, один за другим ныряли в туман. Репортер потребовал, чтобы стоявший рядом с ним парень все-таки объяснил ему, но вдруг увидел, что его тоже нет, он уже завернул за колонну, и темень поглотила его. Остались только раненый и светловолосый парень, снявший пиджак. Остальные уходили группками или просто убегали по одному, бежали посередине улицы, меж немногочисленных машин, спускавшихся от Ретиро, — и репортер заметил, что ни одна машина не проехала по улице вверх. «Бледное бормотание, — слова механически приходили сами. — Бледное бормотание. Бледное». Он повторял: бледное, бледное, — пока не вытряс из слова смысл, пока не снял с него шелуху всех ассоциаций и не раскрыл его голое звучание, не обнажил его форму — бледный, — его звучное ничто — бледный, — пустота, в которой помещалась эта, другая бесцветная противоположность розового, отрицательная суть того, что в свою очередь —
— Он умирает.
Голос Андреса. Лай, стон, человек в берете, скрывшийся за выступом дома. Аптека «Сориа», Клара? —
Грузовики —
— Че, Карлитос, Карлитос! — кричал светловолосый, наклонившись и вглядываясь в мучнисто-серое лицо раненого. — Карлитос!
Андрес с Хуаном отвели Клару к краю тротуара, и Стелла, ушедшая за угол, чтобы не видеть, тоже подошла и уцепилась за руку Андреса.
— Вы подождите здесь или идите вниз по улице, а я зайду в эту закусочную и позвоню в полицию.
— Я пойду с тобой и принесу воды, — сказал репортер. — Бледное бормотание.
— Поспеши, — сказал Хуан. — Он бросает его.
Когда они переходили улицу, светловолосый парень уже бежал вверх по Виамонте, а Клара закрыла лицо руками и кричала что-то, они не поняли, что, а потом она вернулась к раненому, хотя Хуан и не пускал ее. Стелла, державшая ее под руку, тоже поплелась за Кларой и Хуаном в тень, к человеку, который теперь лежал на боку и совсем замолк.
— Разве не видишь — он отобрал у него свой пиджак! — кричала Клара. — Отобрал!
— Подожди, — говорил Хуан, удерживая ее. — Дай лучше я.
Но она стонала, отбивалась и в конце концов склонилась над раненым. И с криком отпрянула. Стелла, не успев понять, в чем дело, опять убежала на угол, где для нее было больше ясности. Хуан с силой похлопал Клару по спине, встряхнул за плечи и сам наклонился в темноту. Репортер бежал к нему со стаканом воды.
— Телефоны не работают, — сказал он. — На, дай ему…