Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Умер, — сказал Хуан. — Я тебе советую не смотреть на него. Дай воды Кларе. Да, старик, Кларе.
— Ладно, — сказал репортер. — Выпей, Клара. — И всыпал в стакан порошок. — Это ей поможет.
Ведя женщин под руки, они подошли к Андресу, стоявшему на тротуаре у закусочной, и перешли улицу Леандро Алема, не встретив ни одной машины, только редкие пешеходы кое-где прятались по углам. Андрес сказал, что закусочная не работает, днем была попытка разграбить ее. Хозяин, лощеный франт с кольтом в руке, ждал новых событий. Потрясающий тип. А телефон сдох.
— А мне что делать со стаканом? — спросил репортер, когда Клара отдала ему стакан назад. На дне оставалось немного воды, и он выпил ее медленно, глядя через донышко на низкое красноватое небо. Над Почтамтом он увидел самолет, который тяжело удалялся.
— Кто в нем летит? — пробормотал Хуан. — Самолеты всегда угоняют. Держись крепче, старуха, вот так.
Клара подчинилась и шла медленно, будто спала на ходу, а Андрес поддерживал ее с другой стороны и оглядывался на репортера, чтобы тот позаботился о Стелле, которая все время оборачивалась назад, полумертвая от страха.
— Я, правда, ничего не понимаю, — сказала Стелла.
Репортер пожал плечами и, когда они проходили по узкой дощатой мостовой вдоль огороженного забором дома, где шел ремонт, осторожно поставил стакан на землю, рядом с дощатым настилом.
— Здесь столько виски — столько грапы — столько пива, «First and Last» — отличное питейное заведение — на воздухе, открыто всем ветрам — орошается водяной пылью реки, грязь — ну и что — подумаешь, грязь, — горячительное бодро вливается в чужие глотки.
«First and Last»: все, что случается,
случается с другими прихожанами (здесь их называют клиентами) — так что заведение — отличное, здесь собираются
люди с реки, чтобы прикончить жажду, —
посидят — попользуются, а потом уходят —
— Мораль всех питейных заведений, — сказал Андрес, вытягивая ноги. — Кто-то теряет, а кто-то находит, и наоборот.
— Мораль тонкая, как южный ветер, — сказал репортер. — Годится для рулетки, для фильмов, для самых различных вещей.
— Для нас, — сказал Хуан, вытирая лицо. — Совсем чужие жизни, чтобы взбодриться самим. Я говорю с тобой? Нет, я не говорю с тобой. Я отбираю у тебя слова и прячу их. Снимаю с тебя улыбку или вот этот взгляд.
— Отобрал у него пиджак, — сказала Клара, вздохнув. — Простите меня, я очень устала. Нельзя…
«Отбирать, — подумал Андрес. Ему снова увиделся “Атенео”, очки, покачивающиеся в руках у продавца. — Нельзя отбирать ничего, если кому-то не хочется этого потерять. Вот так-то». Он улыбнулся насмешливо. Какая сентиментальность.
— К вопросу о пиджаке, — сказал репортер, пошел за стулом и повесил на него свой пиджак. Андрес с Хуаном последовали его примеру, сразу почувствовав, что усталость спадает, как всегда происходит, когда переоденешься. Ибо, как сказал Хуан, одежда является частью души человеческой и сама может чувствовать, а потому чем раньше ее повесишь, тем лучше. Им принесли пиво в бутылках —
не слишком холодное, поскольку —
(что-то насчет электричества) —
и огромные сандвичи с колбасой и сырокопченым окороком. Они устроились справа у стены, относительно уединенно, видно, темнота разогнала клиентуру. Раскосый парнишка у стойки не сводил с них глаз и только иногда оборачивался посмотреть, сколько времени на старых стенных часах, висевших между прейскурантом и вытяжкой (которая не работала).
— Сюда, — сказал репортер, — я пришел с девушкой в ту ночь, когда умер Рузвельт. Она так плакала, что мне пришлось глушить ее горе катамаркской грапой. По-моему, она тогда здорово на меня обиделась.
— А мы здесь были много раз, — сказала Клара. — От центра удаленно и в то же время в двух шагах, из-за этого нравится. Андрес, помнишь ночь забастовки?
— Бедный Хуан, — сказал Андрес. — Как ему тогда досталось.
— А тебе? Тебе это стоило нового костюма. Пей, пожалуйста, Стелла. И хватит вам сидеть будто в воду опущенным.
— Я смотрю на того сеньора, — сказала Стелла, боязливо указывая на клиента, который сидел за столиком в центре зала, под одним из вентиляторов (неработавшим), и потел, точь-в-точь как бывший президент Агустин П. Хусто, только один глаз у него был воспаленный, красный, а во рту — сигара. Четыре другие сигары частоколом торчали у него из кармашка для платка (платка не было).
— Полный набор, — сказал Хуан. — Погляди на его кольцо, трехкратное. Очки, лысина, черный галстук. Совершенство. Сейчас он поднимется и подойдет к нам, предложит купить отрез кашемира.
— Однако он пьет кофе, — сказал репортер. — Это скандал, потому что такой тип должен пить не кофе, а гесперидин. Официант!
— Слушаю вас, — сказал официант, глядя на дверь, в которую влетели сразу трое. Один обернулся и посмотрел на улицу, а двое оглядывались вокруг, как люди, вышедшие из темноты на свет, и наконец выбрали столик в углу. Первый махнул рукой и присоединился к ним; лицо у него было в копоти, волосы на висках склеены потом, как бриллиантином —
— Еще сандвичей, — сказал репортер. — А что, вентиляторы…
— Не работают, — сказал официант. — Еще сандвичей? Не знаю, осталась ли ветчина, пойду посмотрю. Смотри-ка, еще идут!
Вошли две пары.
— А что ты хочешь? — сказал репортер. — По-моему, главное их желание — смыться. Пейте, Клара, вы белее Грока.
— Я — круглая дура, — сказала Клара. — Animula vagula blandula[109]. Но было так —
— Ладно, — сказал Хуан, улыбнувшись. — Все было довольно мерзко, но ты вела себя хорошо. Иногда, правда, падала духом. Посмотри на эту девушку в желтой блузке. Че, да этот тип ей угрожает.
— Разумеется, — сказал Андрес. — Истерия — греческое слово. А не лучше ли тебе увезти Клару отсюда? Я имею в виду — из Буэнос-Айреса.
— Система Пинчо, — сказал Хуан с горечью. — Зачем? Это не может длиться дольше, чем… — Он по-мальчишески махнул рукой и уставился на курильщика сигары. Поплакать бы наедине с самим