Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
из-за этого пива, что бродит у меня под кожей лица.
— Да, вижу, ты здорово набрался, — сказал Андрес. — Но ты его видел или нет?
— Сигарету закуривал, — сказал репортер. — На углу Бушара.
— Дайте я выйду на минуту, — сказал Хуан очень спокойно. — Посмотрю — и все. Ты не представляешь, как мне хочется поговорить с Абелем.
— А поговорить тебе надо не с Абелем, а с Калимано, — сказал Андрес. — Стелла, пойми хоть ты, что —
Стелла взвизгнула, бабочка (а за ней еще одна) запуталась у нее в волосах. Матрос в глубине зала передразнил ее — тоже взвизгнул, а следом за ним и другой. Женщина, только что вошедшая в зал, быстро обернулась на визг и вскинула вверх руки, словно защищаясь.
— Бедное чешуекрылое, — сказал репортер. — Вот оно, смотрите, какое у него шелковистое брюшко.
— Жуть, — сказала Стелла. — На крыльях — как будто буквы.
— Реклама, — сказал репортер. — Какие-нибудь мерзкие призывы. Смотри-ка, Джонни, смотри, начинается. Пошли отсюда скорее, пахнет жареным.
Кто-то на улице, видно, бросил камень, и тот гулко ударился о крышу. В глубине зала закричали, визгливо захохотали и полупьяный матрос —
So I dream in vain but in my heart it always will remain —сгреб в охапку бутылки с полки за стойкой, —
my Stardust melody[114].но одна (с грапой) выскользнула и разлетелась вдребезги, наполнив воздух сладковатым запахом, заглушившим и табачный дым, и туман —
the memory of love — refrained[115].«Куда дальше, — подумал Андрес, вскакивая на ноги. — Ну, старик, теперь каждый думает сам. В такой миг каждая жаба ищет свой колодец».
— А теперь, когда ты решилась оставить в покое мой пиджак, — сказал Хуан, — я думаю, ты не станешь противиться тому, чтобы я вышел и посмотрел, там ли Абелито.
— Бывают поступки и поступки, — устало сказал Андрес. — Настоящие и все остальные. И лучший твой поступок на данный момент называется Калимано.
— Но мы не хотим уезжать, — сказала Клара, глядя на него с нежностью.
— Остаться означает Абель, — сказал Андрес. — Послушайте, ребята, вам никак нельзя остаться. Этот камень, брошенный в крышу, предназначался не ему, не Стелле и не мне. Его бросили в вас. — В зале стоял такой гвалт, что Андресу пришлось повысить голос. — Какая жара… Посмотри на свои руки, Клара. Дотронься до лица. Нужен другой воздух, чтобы твоя кожа высохла от пота.
— Дело не в том, что я хочу остаться, — сказала Клара. — Просто я не вижу, почему надо уезжать.
— Давайте втроем выйдем на улицу, — пробормотал Андрес. — Возможно, там вы увидите.
— Увидим Абеля? — спросил Хуан, поднимаясь.
— Возможно, — сказал Андрес. — Стелла, останься с репортером, он совсем засыпает.
— Расскажете потом, — сказал клевавший носом репортер. — I am Ozimandias, king of kings[116] —
что в переводе означает… Ладно, материала — на полную колонку корпусом…
— На много колонок, — сказал Хуан. — Для Озимандиаса. Спи, репортер, а Стелла заботливо будет охранять твое похмелье.
— Я, — сказал репортер, — не сплю.
Андрес отступил в сторону, пропуская вперед Клару с Хуаном. Положил было свой бумажник в карман Стеллы, но снова достал и вынул из него пару купюр.
— На всякий случай…
Стелла посмотрела на него, зажала бумажник в руке и опустила себе в карман.
— Иди, не беспокойся, — сказала она. — Я сама управлюсь.
— Может, я немного задержусь, — сказал Андрес. — Но лучше мне пойти одному. Если тебе станет тут неуютно или начнут донимать, оставь репортера спать, а сама —
— Иди, не беспокойся, — сказала Стелла.
— А если все будет нормально, подожди меня тут немного. — Он коснулся ее щеки тыльной стороной ладони и пошел к двери, а на пороге обернулся и, вложив два пальца в рот, свистнул, подзывая Калимано. В глубине зала задвигались стулья, эдакое маламбо[117] без музыки, звякнули разбитые бутылки, Калимано вынырнул из-под груды чего-то и, не торопясь, твердо ступая, направился к двери.
— Останься здесь, — сказал Андрес и вложил ему в руку одну бумажку. — Когда я опять свистну, выходи к нам.
— Как прикажете, — сказал Калимано. — А покудова пропущу стопочку для освежения тела, чтобы не потеть.
Хуан смотрел в сторону Бушара, но из-за тумана и красноватого зарева, становившегося все ярче, трудно было разобрать очертания фигур и даже зданий. Они вдруг поняли, что в кафе было прохладнее и не чувствовалось этой вибрации, этого дрожания воздуха, запаха паленой резины и сырого луга —
и вот этого чего-то на земле —
потому что иногда казалось —
Люди, группками проходившие по улице, не разговаривали, дышали тяжело. Почти не было прохожих-одиночек, шли или парами, или группками, впятером, вшестером, вниз по Виамонте к порту. Кто-нибудь вдруг отделялся от группы и нырял в «First and Last». И никаких признаков Абеля.
— Как у Поля Жильсона, — пробормотал Хуан.
Abel et Cain Tout le monde a bel et bien disparu[118].— Смотри, — прошептала Клара, приникая к нему. — Смотри туда.
При таком тумане — пламя (или просто в воздухе отражается что-то, чему надо найти объяснение)?