Том 4. Экзамен. Рассказы. Стихи - Хулио Кортасар
— Куда он пошел?
— К Калимано, — сказал репортер. — По сути дела, для вас с Кларой это лучший выход.
— Ладно, — сказал Хуан и достал еще одну сигарету.
— Я… — сказала Клара, глядя на Андреса, склонившегося над столиком в глубине, на его худощавое тело, четко рисовавшееся на фоне дощатой стены, где вверху — поддельный (поддельный ли?) занавес, как в варьете, а рядом — дверь туалета, а на ней нарисована рука, указывающая направление, и все это в голубоватом мареве дыма и тумана, сочащегося в отверстие неработающей вытяжки. В бар вбежал мужчина и что-то сказал парню за стойкой. Когда он выбегал, наткнувшись по дороге на стул, бармен крикнул ему: «Погоди!» — но увидел, как тот выскочил в дверь, и тогда одним прыжком —
(«поистине, золотистый оцелот»)
перемахнул через стойку и стремглав помчался за ним следом.
— Кто же теперь принесет нам пиво? — посетовал репортер. — По-моему, официант не имеет права на такую самостоятельность, однако, кажется, все уже смылись. А пивные краны без присмотра? Представляю, что тут начнется, когда оживут насосы.
Хуан улыбнулся ему почти спокойно. «Хороший заключительный аккорд для сегодняшнего дня, — подумал он. — Каждый вечер мы видим, как люди расходятся по домам, с кем-то из них мы прощаемся, вешаем одежду в шкаф — и все это проделываем не задумываясь, без драматизма — завтра все начнется сначала. Но эти двое уже не придут сюда больше. Этот бар завтра для нас не откроется».
— Хотим маркополо, — сказала Стелла. — Наверное, красивое.
— Давай маркополо, — сказал репортер. — Разобьем, по крайней мере, монотонность, единственное, что осталось неразбитым.
— Боюсь, не вспомню, — сказал Хуан. — Дурацкое стихотворение, написано совсем в иные времена.
— Именно поэтому, — сказала Клара и легла щечкою ему на плечо. — Именно поэтому, Хуан.
— Ладно, ладно, сейчас, — пробормотал Хуан. — Я написал его, когда мне нравились слова, эта поэтическая игра. Иди сюда, Андрес, присоединись к публике. Тайфер вновь шествует по Гастингскому полю, но вместо песни о сражении дарит нам утреннюю серенаду или мадригал —
— видишь, все возвращается, слова dont je fus dupe[112]. Да, старуха, мы достойны маркополо, а потому —
МАРКО ПОЛО вспоминает:
Твои рабы искали дни за днями мой след, чтоб для меня открыть ворота. Пути и годы сбили их со счета — вернулся караван, гремя цепями. Но лунная тропа со мной, как прежде, и шелка шум, и грозный гул ночами… Вернулся караван, гремя цепями, а отплывал я — с парусом надежды! Твой край далекий, крохотный и строгий, где карлики-деревья длят досаду, кроты взрыхляют борозды по саду и рой огнистый реет над дорогой! Твоих земель размытая граница — в пометках ливня, в зелени таможен. В мою котомку амулет положен, что на границе чуждой пригодится. А речь твоя — лишь те ее узнали, кто облаков следил метаморфозы — дыханье ночи, лезвие угрозы и ожиданье, там, на перевале. Ворота выгнул времени избыток, ты — за преградой из обсидиана, за временем, и гонг звучит нежданно — к дверям бросаю имя, точно свиток. Тринадцать лун в кровавом омовенье, цикад хрустальных музыка слепая, луна в воде скользит, не утопая, и ты — стократ прекрасней в отдаленье![113]— Замечательно, — сказал репортер. — Сверкающее, многоцветное стихотворение.
— Помолчите, — сказала Клара. — Это — мое, оно мне нравится, и, кроме того, оно из иной поры. Небольшое воспоминание специально для меня, колечко на память.
— Действительно, отдает иным миром, — сказал Хуан. — А вообще-то, Клара, тому назад совсем немного лет…
Сердце — калейдоскоп живой, шаг, другой — и ты сам иной!— Ты прав, — сказал Андрес, наклоняясь к репортеру, который уставился в стакан. — Этот тип повторил мне свое предложение.
— Понятно, но они не хотят уезжать.
— Конечно, не хотим, — сказал Хуан, и ему вдруг вспомнилась его квартира и ваза, а в ней — цветной кочан, один в доме, цветной кочан в квартире, один-одинешенек.
— И плохо делают, — сказал репортер. — Потому что, кроме всего прочего, там, на улице, человек, который все время ходит за ними по пятам.
— Как? — сказал Хуан и выпрямился. Рука Андреса легла на его плечо. Он сел на стул. Клара схватила его за пиджак. — Абель —
— Спокойно, — сказал Андрес. — Бежать на улицу — не выход.
— Как странно, но я это понял только сейчас, — сказал репортер Стелле. — А все из-за теплого пива —
этой мерзкой мочи, сваренной орангутангом в полотняном костюме, тухлой мочи, приготовленной женщиной, питающей пустые