Убийство в летнюю ночь - Тимур Евгеньевич Суворкин
Ласково-ласково отец Наум спросил, медовейшим голосом, да только взгляд из-под очков вострый кинул, как жало у пчелы.
Почувствовал купец испарину на лбу, припал к кружке с квасом в тщетной попытке хоть чем-то лицо от взгляда настоятеля прикрыть да и произнес обреченно:
– Согрешил батюшка, большой грех на мне.
Мягче вдруг стал взгляд отца Наума, развел он руками:
– Все мы грешим, что уж с того. Однако грех-то греху рознь. Иной за украденную копейку душу терзает, а иной… иной и за пролитую кровь не покается. Так что у вас случилось? – повторил настоятель.
– Я… я по злобе… гневу поддался, – с трудом произнес купец, не желая врать в святом месте.
– А почему поддались? Обидел вас кто?
– Страшно обидел. Не смог сдержаться.
– И такое бывает. – Отец Наум отпил кваса, съел дольку груши и посмотрел в глаза купцу: – Ну так что же? Здравствует ли ныне ваш обидчик?
Купец замер. Сердце пропустило удар. Понял он – рассказал служка отцу Науму о свече за упокой.
– Здравствует, конечно, что ему еще делать? – выдавил купец и сам ужаснулся своей лжи.
Отец Наум кивнул, сделал вид, что поверил, улыбнулся примирительно:
– Бумажку вы, Фрол Федосеевич, передать забыли. Свеча за упокой поставлена, а имени нет. Кого нам в молитвах поминать?
Купец замялся, но тут же невольно вспомнил разговор, что состоялся в усадьбе за чаем.
– А я… А я не знаю кого. Я только слышал, пожар в Севастополе случился. За помин душ погибших поставил.
Покачал головой настоятель, поправил очки и, казалось, в самую душу купцу заглянул.
– Ну что ж, это дело хорошее, но так бы и сказали сразу. Помолимся. И деньги ваши на помощь погорельцам передадим. Деньги-то что? Деньги – прах. А прахом от Господа нашего не откупишься. Не дары Господу нужны, а покаяние наше. Мне вот что думается: самый страшный порок человеческий не в страсти и не в гневе. Он в окаменении. Когда в человеке совесть засыпает. К самым жутким это вещам приводит. Сам человек не заметит, как от одного греха к другому пойдет. Путь греховный – вниз лестница, и на нем остановки нет, он только дальше уводит. С тропы той сойти лишь одним способом можно – раскаянием искренним через покаяние. Тогда простит Господь. А без этого вниз дорога, через зло, через кровь, через судьбы людские изуродованные в самый ад, сатане навстречу.
Грустно-грустно посмотрел отец Наум на купца. Не выдержал Фрол Федосеевич и переспросил все-таки:
– А ежели раскаяться, любые грехи уйдут?
– Конечно, Господь всех прощает, главное, чтоб от чистого сердца было. Иди, помолись, поспи, утро вечера мудренее, завтра поговорим.
На том они и расстались.
* * *Заночевал Фрол Федосеевич в чистой маленькой келье. Он долго не ложился и все смотрел на церковные купола за окном. Грех бередил душу. Слова отца Наума еще звучали в голове. Купец чувствовал, что настоятель прав, и после долгих мук все-таки решил покаяться отцу Науму и рассказать всю правду.
Он даже собрался сделать это прямо в ночи, однако не решился будить старика. Преисполнившись светлых мыслей об искуплении, Фрол Федосеевич помолился, лег на неудобную узкую койку и заснул.
Приснилось купцу, будто он приходит к исправнику Книппелю, падает перед ним на колени, прямо на грязный пол арестантских сеней. В ушах собственные слова отдаются эхом: «Виноват, ваше благородие… Убил…» Купец поднимает глаза и видит: страшным стало лицо Книппеля, безжалостным. В ту же секунду исправник лезет в карман и тащит оттуда чугунные кандалы, украшенные шишечками. Защелкивает он их на руках Фрола Федосеевича, хватает его за шиворот, отпирает дверку неприметную, а за ней – ледяной дождь и Владимирский тракт, тот самый, по которому этапы в Сибирь уходят.
Швыряет исправник купца в арестантский строй, и бредет Фрол Федосеевич, на мокрой глине оскальзываясь, и бредет так многие дни. Ноги в кровь стаптывает, спину о конвоирские нагайки рвет, грудь уже застудил до страшного кашля, а этап все дальше идет, и дальше, и дальше. И не кончается дождь, и неба не видно: вороны тучею черной его закрывают, носятся над купцом, крыльями его задевая, да знай себе повторяют одно: «Кар-тор-га! Кар-тор-га!»
Странный сон был, годы в нем текли, что вода сквозь пальцы. Купец видел себя в промерзшем забое Нерчинской каторги. Видел в избе тюремной на нарах, лежащим средь воров и убийц. В забое стояла сырость и мгла как в могиле, а с потолка ледяная вода сочилась. В избе дым от печи клубился черный, мучил смрад тел да адский смех лиходеев.
Потом снились купцу годы на поселении. Как возвел он избенку своими руками, женился на немолодой уже бабе, завел детей, скотину, ульи поставил и даже какую-никакую торговлю повел, воск и мед на ярмарки отправляя. Во сне Фрол Федосеевич дожил до глубокой старости, до того момента, когда силы окончательно покинули его. И умирая на жесткой лежанке, глядя затуманенным взором на почерневшие от времени иконы в красном углу, он молил Господа только об одном: о прощении.
Так и почил купец, а сон на том не закончился. Дальше снилось Фролу Федосеевичу, что со смертного ложа он прямо на облака вознесся. Там видит пред собой ослепительные, жемчужные врата рая, таким светом залитые, что аж глаза заслезились. Идет он к ним, в облака, точно в вату, проваливаясь, пение уже слышит ангельское, а тут прямо на пути его господин Уайт появляется. Одет он в белоснежный хитон, за
Ознакомительная версия. Доступно 11 из 55 стр.