Убийство в летнюю ночь - Тимур Евгеньевич Суворкин

Кулак цели так и не достиг. Коварный англичанин просто сделал легкий шаг в сторону, и Фрол Федосеевич пролетел мимо. Прежде чем купец успел опомниться, в его бок, прямо под ребра, врезался короткий, страшный удар. Воздух со свистом вырвался из легких купца. Фролу Федосеевичу показалось, что его огрели не меньше как стальным прутом. Взвыв, он со всей силы саданул туда, где стоял господин Уайт. Кулак вновь разрезал воздух, а в грудь купцу пришелся новый удар.

Перед глазами на миг померкло. Когда Фрол Федосеевич пришел в себя, господин Уайт как ни в чем не бывало стоял в другом углу комнаты, приняв ту же странную стойку.

– Бокс – наука благородных людей, – холодно пояснил господин Уайт. – Идите сюда, повторим урок. Вам полезно будет.

Фрол Федосеевич было замер, и тогда англичанин шагнул вперед сам. Стремительно выбросив руку, он влепил Чертопузову такую оплеуху, что у купца зазвенело в ушах, а следом за этим кулак Уайта хорошо поставленным движением вошел ему в живот. Англичанин бил коротко, сильно и точно, без всякой жалости.

Раздался грохот. Тимоха, славный парень, добрая душа, все-таки не выдержал. Схватил стул дубовый, берлинский, фирмы братьев Габсхоф да на англичанина кинулся, но куда там! Скакнул господин Уайт вбок, махнул штиблетой, кулаком в живот добавил, да и полетел Тимоха в одну сторону, а стул берлинский фирмы братьев Габсхоф в другую. После этого господин Уайт невозмутимо оправил шерстяной жилет и обернулся к купцу.

Следующие несколько минут стали для Фрола Федосеевича адом. Пару раз ему удавалось достать проклятого англичанина, один раз вскользь в плечо, второй – точно в грудь, хорошо, со всей силы, до треска, но в сравнении с градом ударов, обрушившихся на купца, то была лишь капля. Господин Уайт только скалил зубы, уворачиваясь от ударов, и тут же жестко бил в ответ, то в живот, то в печень, то в грудь. Он не трогал лишь лицо Фрола Федосеевича, видно, не желая, чтобы завтра по усадьбе ходили толки. Удары англичанина сыпались градом, однако купец держался. Ему было очень больно, но Фрол Федосеевич понимал, что отступать нельзя, ведь дерется он не за себя, а за честь прекрасной Ангелины Максимовны. Последние силы купец напряг, руками замахал, что мельница крыльями, да все без толку. Только ветер пожать удалось и тумаки английские.

Замер наконец Фрол Федосеевич в полном изнеможении, и господин Уайт напротив него остановился.

Купец даже вздохнуть не мог от боли, еле стоял на ногах, а англичанин только улыбался, у него даже дыхание не сбилось.

– Ну что, достаточно, господин Чертопузов? Усвоили урок или вас еще поучить требуется? Так подходите. Смелее. Знаете, как бокс у нас в Англии называется? «Сладкая наука». Я сегодня вечером леди Ангелину сладкой науке учил и вас, получается, примерно тому же обучаю, иронично, не находите?

При этих словах померк разум Фрола Федосеевича, только животное в нем и осталось, заревел купец медведем смертельно раненным, шагнул вперед, сжал кулак да как ударил…

А ударил, надо сказать, Фрол Федосеевич не просто, а как отец учил. В семье Чертопузовых особый удар знали. Триста лет без малого он по секрету передавался от деда к отцу да от отца к сыну. Страшный то был удар. Жуткий. Удар заветный, удар тайный, удар чертопузовский.

По преданиям семейным, некогда этим ударом купец Силослав Силович Чертопузов, прозванный в народе Калашниковым за то, что имел лавку в калашных рядах, самого сильного царского опричника убил.

Ударом таким внук его Тит Емельянович дверь дубовую вышиб толщиной в ладонь и тем из пожара князя Пожарского спас.

Ударом этим прадед Фрола Федосеевича медведя-шатуна убил на Архангельском тракте, когда тот на его рыбный обоз напал и юного Мишеньку Ломоносова с саней утащить пытался.

Правда то была или полуправда – неизвестно, но отец божился, а врать ему никакого резона не имелось.

Ударил Фрол Федосеевич, как отец учил, как дед завещал. Закрутил руку по-особому, а затем как сделал ложный выверт, как устроил обманный подвыверт, да как учинил прием заблуждающий, да как влепил кулаком со всей дури!

Хоть и дока англичанин был в боях кулачных, но к удару такому жизнь его не готовила. Прочитал он ложный выверт, разгадал обманный подвыверт, но уж понять прием заблуждающий, на это уж времени ему не хватило.

Так и напоролся господин Уайт подбородком прямо на чертопузовский кулак, только челюсти у него и клацнули, да с такой силой, что положи ему подкову меж зубами, и ту бы перекусил.

Подлетел англичанин, глаза выкатил и рухнул плашмя, вскинув ноги выше головы. Упал и подняться уже не пытался.

Выдохнул Фрол Федосеевич, утер пот со лба. Все тело саднило от английских тумаков, но все равно не сдержал он улыбки. Будет теперь знать злодей заморский, как к яствам русским губы свои поросячьи протягивать!

Расправил плечи купец, и даже боль отступила. Снова он себя молодым почувствовал, снова словно на прекрасно-красный лед Москвы-реки вышел. Рассмеялся Фрол Федосеевич, руки упер в бока, посмотрел на подлеца поверженного. Посмотрел-посмотрел, а тот что-то и не встает все, только штиблетой своей начищенной с пуговицами серебряными дергает. Дерг-дерг, дерг-дерг. И с каждой секундой вроде как-то все слабей и слабей…

Нахмурился Фрол Федосеевич, наклонился над Уайтом, потормошил его да так и отпрянул. Затылком-то англичанин прямо об порожек дубовый хрястнулся, и на порожке том – кровь, и на половицах кровь, и крови той все больше и больше.

Фрол Федосеевич побелел, начал бить англичанина по щекам, а у того только голова мотается, точно у куклы тряпочной. Приник купец к лицу англичанина, к дыханию прислушался, только сам с таким присвистом дышал, что ничего разобрать не сумел.

Кинул тогда Фрол Федосеевич взгляд на своего верного приказчика, неподвижно стоящего в шаге от него.

– Тимоха, ты это, лошадь бери и скорей в Симферополь, за доктором.

Сказал это купец, а приказчик не двинулся даже.

– Да за каким же доктором, Фрол Федосеевич, вы что, не видите, что ли? Господин Уайт мозги кажет. Затылочек-то проломлен.

– К-как п-проломлен?

– Обычно, как же еще? Порожек-то дубовый, тверденький. А господин