Убийство в летнюю ночь - Тимур Евгеньевич Суворкин
Избы кончились. Дорога начала уходить в лес. Деревья сомкнулись над головой. Темнота стала непроглядной. Всякое мерещилось в кустах, а шорохи раздавались то здесь, то там. Фролу Федосеевичу стало страшно. В последние месяцы с прибытием новых полков в Крыму появилось много дезертиров. В основном они, конечно, воровали по деревням, но, случалось, и губили людей на дорогах.
Купец взглянул во тьму, вздохнул, но с шага не сбился, только сжал свои здоровенные кулачищи да прочел тихонько молитву.
Наконец лес расступился и показался знакомый поворот. В свете луны белели каменные столбы с облупившимися гербами: начались владения Белогорских-Белозерских. Вскоре показалась и крыша усадьбы над темным, усаженным кипарисами парком. Тот был обнесен невысоким каменным забором, давно требовавшим ремонта. Кое-где он просел, кое-где и вовсе начал обваливаться. Намедни Фрол Федосеевич осматривал ограду, хотел помочь Ангелине Максимовне с ремонтом и отлично знал, где забор был разрушен сильнее всего.
Вскоре он оказался в том месте, где ограда доходила ему лишь до груди. Встав сапогом на выпирающий камень и ухватившись за ствол старой, корявой маслины, купец с усилием подтянулся и не слишком элегантно перевалился через препятствие. Посыпалась пыль и мелкие обломки. Пребольно стукнувшись коленом, Фрол Федосеевич тем не менее оказался внутри. Он встал, замер на мгновение, прислушиваясь. Было тихо, лишь где-то неподалеку в ветвях ухали совы.
Стараясь ступать как можно тише, купец двинулся вперед, в глубину парка, туда, где стояла та самая беседка. Глухо билось сердце, ладони стали влажными. Фрол Федосеевич отлично понимал, насколько неправильным был его поступок. Каждый хруст ветки под ногой заставлял его замирать и обливаться холодным потом.
Деревья открыли тихое, уединенное озерцо в самом сердце парка. В зыбком свете луны белели водяные лилии, точно вплавленные в черную, стеклянно-неподвижную озерную гладь. Рядом виднелась легкая, изящная беседка, увенчанная статуей лани.
Не соврал Тимоха, не слукавил, здесь была Ангелина Максимовна. В легком платье стояла она прямо перед подлецом Уайтом. И в свете полной луны все-все купец увидел, все, что заморский аспид творил с несчастной девушкой. А творил он с Ангелиной Максимовной такое, что и сказать было страшно: он и в щеки ее лобзал, и в лоб прекрасный, и к прядочке на височке, рыженькой, непослушной, губами тянулся, и подбородка, где родинка милая, касался ими же.
Целовал он ее, целовал, нацеловывал, а потом как взял да как сказал что-то на языке французском, да как обнял еще крепче и прям в свете лунном, романтическом как коснулся губами своими поросячьими уст ее сахарных, а Ангелина Максимовна от этого так прям и вострепетала…
Пошатнулся Фрол Федосеевич, словно ему в сердце черкесский клинок вонзили. Все в душе у купца оборвалось. Отступил он на шаг, отступил на другой, а потом развернулся и ломанулся прочь, дороги не видя. Бежал купец, сам не зная куда, а внутри у него все умерло.
* * *Как возвращался домой, Фрол Федосеевич уж и не помнил. Пять верст прошел под луной полной, точно заводная игрушка. Прекрасная Ангелина Максимовна, лебедушка, курочка его белогрудая, сколько мечтал он о ней, сколько вздыхал, и вот теперь сатир заморский ее тешит, аспид ливерпульский. А он и сделать ничего не может, ибо что тут сделаешь-то теперь? Насильно мил не будешь! Да и кто виноват-то? Он же, дурак старый, черту этому английскому сам дорогу и указал.
Понял купец – жить дальше уж незачем, надо стреляться. Пришел в усадьбу, парк миновал, в дом пошел. У него в кабинете как раз тульский пистолет хранился, снаряженный всегда на случай грабителей.
Взошел купец на второй этаж, о смерти раздумывая, о гробе с глазетом, о муках адских да о кутье, и вдруг увидел полоску света из-под двери своего кабинета. Удивился купец, подошел аккуратно, дверь толкнул. Видит, а там Тимоха сидит. Взломал, значит, стервец секретер и наливочки купеческие попивает.
Тимоха вздрогнул при виде купца, побелел, да только сил у Фрола Федосеевича не осталось. Махнул он рукой, прошагал к столу да, взявши рюмку, сел возле Тимохи.
Как-то в этот момент мысли о пистолете сами собой отступили, но все равно помереть хотелось отчаянно, а потому Фрол Федосеевич начал с наливки померанцевой, а за ней настойка из горького миндаля пошла.
Скоро уже купец ревел над ревеневым вином и плакал над полынной водкой. Затем открыли наливку на розах, сладкую-сладкую. Правда, она Фролу Федосеевичу показалась чистой желчью, ведь пошли на нее розы с тех же кустов, откуда он срезал цветы для прекрасной Ангелины Максимовны.
Когда же дело дошло до жгучей перцовки, настроение у купца сменилось. Выпил он первую рюмку – высохли слезы. Выпил вторую рюмку – распалилось нутро. Выпил третью – кулаки сжались.
Шваркнул купец по столу, в шкафах аж стекло задрожало, и как начал орать:
– Я ему покажу мать его королеву английскую! Он у меня того-этого! Я его рыло благородное бою смертному подвергну! В прах его обращу!
Выкрикнул это Фрол Федосеевич и тут же рюмку зверобойной настойки опрокинул. Прокатилась волна огненная по телу купеческому, вспыхнула кровь.
Вспомнил он молодость, когда еще не Фролом Федосеевичем был, а Фролкой – сынком купеческим. Вспомнил, как по зиме на Москве-реке ватагами сбивались да дрались стенка на стенку, слобода на слободу не злобы ради, не за деньги какие, а потому что душа просила. Вспомнил купец, как в ту пору под его кулаками ребра чужие хрустели, как летели зубы да как красен был лед на Москве-реке.
Четверть века прошло с той поры. Живот отяжелел, в бороде серебро появилось, глаза остроту потеряли. Но тело-то все помнило! Купец сжал свои кулачищи, так что костяшки побелели, выглянул в окно. Смотрит, а во флигеле уже и свет зажегся. Понял купец, что англичанишка подлый налобзался досыта с прекрасной Ангелиной Максимовной и успел вернуться в гостеприимный, чертопузовский дом.
– Ну я ему покажу! Он моих кулаков вдоволь накушается! – не сказал это купец, прохрипел почти.
– Наших! Наших