Убийство в летнюю ночь - Тимур Евгеньевич Суворкин

Посмотрел купец на приказчика своего верного, улыбнулся, однако головой покачал:

– Благодарствую, Тимоха, но тут дело только между мной и им, а потому и бивать я его буду в одиночку. Тут все честно быть обязано. По-купечески, – сказал так Фрол Федосеевич, а сам к часам подошел настенным с кукушечкой и отстегнул от них свинцовую гирьку, в виде шишечки сделанную. Ибо человеком был купец хоть и честным, но обстоятельным. Все-таки англичанишка подлый на шестнадцать лет младше и шириной плеч немногим купцу уступал, да еще и зарядку каждое утро делал и ледяною водой обливался. Потому купец решил действовать наверняка, ибо всегда ценил во всем надежность и конфузий не терпел.

Опрокинули они с приказчиком еще по рюмочке «за успех начинания», и двинулся купец к флигелю, сжимая в кулаке гирьку, а верный Тимоха за ним след в след пошел.

– Вы мне, Фрол Федосеич, как отец родной. Вы уж простите, но я рядом быть должен. Эти англичане на выдумку хитрые. Я последить обязан, чтоб он какой штуки не выкинул, чтоб честно все вышло, по справедливости.

Очень любил Тимоха справедливость, а еще любил смотреть, как кого-нибудь бьют. Такой вот был Тимоха. Многогранный.

Вышли они на улицу. Двор был залит светом полной луны, воздух свежий, прохладный. Пахло садом, фиалкой, жасмином. Хорошо на душе – и от запахов ночных, и от чувства суда справедливого, что англичанину предстоит.

Дверь флигеля приоткрытой оказалась. Уайт, видно, тоже решил насладиться воздухом. Оно и к лучшему. И вроде как пришли творить праведный суд, а внутрь шагнули почему-то на цыпочках, с утайкой. Сами собой ноги по-воровски пошли.

В спальне Уайта было темно, а из открытой двери кабинета лился свет лампы. Прошли они к порогу и заглянули внутрь. Видят: господин Уайт за письменным столом. Как вернулся со свидания, даже одежды не сменил. Лицо радостное, на губах сытая улыбочка, пишет себе что-то в записную книжечку, остановиться не может.

Понял тут Фрол Федосеевич все. Понял сердцем, печенкой, всем нутром своим – господин Уайт дневник ведет! Описывает для потомков любовные победы, как он здесь, на святой Руси, прекрасную Ангелину Максимовну в уста ее сахарные целовал губами своими поросячьими, да небось в подробностях, как у них в безбожной Англии заведено.

Догадался об этом Фрол Федосеевич и возгорелся изнутри. Таиться не стал, шагнул в кабинет и замер пред подлецом заморским.

Господин Уайт даже не вздрогнул, поднял от записной книжечки холеное лицо, посмотрел сперва на ночных гостей, а затем на часы настенные. И тени страха во взгляде иностранца не появилось, только строгость и раздражение.

– Чем обязан в столь поздний час? – осведомился англичанин, и в словах этих столько холода чувствовалось, что Фрол Федосеевич даже озяб немного.

Потряс головой купец, сбил с себя наваждение:

– Чем обязан? А обязан ты, аспид ливерпульский, тем, что я тебя судить пришел судом жутким!

– Слышал, анафема? Судить тебя будут судом жутким, – поддакнул Тимоха и, сложив руки на груди, загородил выход из комнаты.

Купец же продолжил:

– Ах ты Каин окаянный, ах ты змей заморский! Ты к кому руки тянуть вздумал? Ты кого целовать посмел? Я ж тебя как гостя принял, пирогами кормил, херес тебе наливал собственноручно, а ты ко мне как, псина? Я ж твою физию сейчас так вычищу, что площе блина станет! Ты у меня будешь знать, как девушек чистых речами дьявольскими путать!

Замолк купец, а на лице господина Уайта ни единый мускул не дрогнул. Ни страха на нем, ни злости, только в глазах выражение появилось, какое у энтомолога бывает, занятную букашку изучающего.

– Вы закончили? – наконец осведомился англичанин, а затем пристально посмотрел на купца: – Ваша животная ревность и ваша провинциальная грубость были бы мне смешны, если бы при этом не вызывали чувства жалости. Что вы о себе возомнили? Как вы могли иметь такую глупость, чтобы представить себя рядом с Ангелиной Максимовной? Посмотрите на нее и на себя.

Фрол Федосеевич аж опешил от такого. Покраснел весь, воздух ртом схватил, но скоро пришел в себя и как заорал:

– Ах ты гаденыш! Ах ты поросенок заморский! Негодяй! Прощелыга! Вор! Шаромыжник! И ты шаромыжник, и предки твои – шаромыжники, и в парламенте у вас шаромыжники, а у королевы вашей Виктории и вовсе морда кобылячья!

– Стоп, – холодно обрубил англичанин. – Подобных оскорблений я не потерплю.

В лице Уайта что-то неуловимо изменилось. Секунду назад Фрол Федосеевич чувствовал лишь слепую, праведную ярость. А вот теперь, под этим ледяным, бесстрастным взглядом, в котором читалась непоколебимая уверенность англичанина в своем превосходстве, купец вдруг почувствовал тошную змейку страха под сердцем. Даже зажатая в его кулаке свинцовая гирька показалась какой-то несерьезной и совсем невесомой.

Господин Уайт увидел эту перемену и нехорошо усмехнулся. Бережно отложив свою записную книжку на край стола, он неторопливо поднялся, скинул пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула, оставшись в тонком шерстяном жилете, подчеркивающем подтянутую фигуру.

– Похоже, придется поучить вас следить за языком. – Отцепив от жилета золотые часы и положив их подле записной книжки, господин Уайт встал в странную стойку: легко согнутые колени, поднятые кулаки, прикрытый плечом подбородок. Затем усмехнулся самодовольно и спросил купца: – Господин Чертопузов, знаете ли вы, что такое бокс?

Тут бы и сплоховал Фрол Федосеевич перед словом иностранным неясного значения, да спасибо Тимохе, выручил. Он год назад как раз с гувернанткой-англичанкой роман имел и через это немало слов выучил.

Улыбнулся Тимоха, грудь выпятил да и ответил с расстановкой:

– А как же не знать – знаем. Не совсем темные, понимаем английский малешка. Бокс – это коробка. Зэ бокс!

Впрочем, Фрол Федосеевич этого уже не услышал. Рассердился купец на себя за растерянность, распалился снова, вспомнил прекрасную Ангелину Максимовну в лапах ирода ливерпульского да и ринулся вперед. Замахнулся купец, зарычал, вознамерился кулаком сбить самодовольную ухмылку с лица англичанина да ударил со всей силы, целясь господину Уайту прямо в