Убийство в летнюю ночь - Тимур Евгеньевич Суворкин

Сказав это, Тимоха опустился на колено возле англичанина и приложился к груди ухом, кивнул сам себе, а затем пристально посмотрел на купца:

– Убили вы его, Фрол Федосеевич. Насмерть убили.

Все внутри купца оборвалось. Отступил он на шаг, перекрестился, глаза выкатил.

– Что ж теперь будет-то… – просипел Фрол Федосеевич.

А Тимоха лишь плечами пожал:

– Сами понимаете – каторга.

– Так я ж не хотел…

– Да я ж вам верю, Фрол Федосеевич. А вот судья поверит ли?

Застонал купец, обхватил голову руками, а Тимоха стал вокруг него ходить да спокойно-преспокойно рассуждать:

– Суровый суд вас ожидает. Страшный. Поймите, вы ж не человека убили, а англичанина. Пристукнули бы какого местного мужичка, тут судья еще вас понять бы мог, оказал бы, может, снисхождение какое. А это иноземный гость! За него пощады не жди! Десять лет дадут, не меньше. Выпишут вас из купцов, лишат всех прав и пошлют на каторгу по Владимирской дороге. А дальше Сибирь, тайга, острог.

Говорил приказчик, а Фрол Федосеевич даже выдохнуть не мог, наконец с силами собрался и произнес тихо-тихо, просительно:

– Ты ж мне как сын, Тимоха, не губи – не выдай. Давай уйдем быстренько и никому не скажем, что были мы тут.

Усмехнулся Тимоха:

– Не выйдет. Вот завтра тело английское найдут и что? На лихом коне исправник наш Лавр Григорьевич Книппель приедет. Слезет с коня, саблей бряцнет, подойдет к вам и скажет: «Фрол Федосеевич, друг мой любезный, а ходят у нас по уезду слухи, что и вы, и господин Уайт в одну и ту же особу влюблены были».

– А что, ходят слухи? – в ужасе спросил купец.

– Ходят, Фрол Федосеевич. Не сомневайтесь. Но вы не перебивайте, вы дальше слушайте. Скажет так исправник, а потом снова саблей бряцнет и новый вопрос задаст: «Фрол Федосеевич, друг мой любезный, а где вы пребывали в момент убийства, а именно в двенадцать часов семнадцать минут ночи?»

– Да как же он узнает, когда убийство было?

– Так это ж просто, вы кулаками так махали, что часы каминные опрокинули. Видите, разбились? Вон на них и время. Ну да ладно, допустим, соврете вы что-то исправнику. Так он ведь третий вопрос задаст: «Фрол Федосеевич, друг мой любезный, чего-то во флигеле кавардак стоит, будто там дрались, да и костяшки у Уайта все в ссадинах. А не покажете ли вы тело свое купеческое?» И все, Фрол Федосеевич, увидит исправник синяки, и пропали вы. Кинет он вас в возок, хлестнет лошадей да и увезет в Сибирь, прямиком на Нерчинскую каторгу. На том все и закончится. И не вернетесь вы уже никогда. Вы же законы знаете, даже если срок отбудете, вас пожизненно обяжут в Сибири поселиться. Каторжный люд назад пути не имеет. Умрете на чужбине и уж никогда краев крымских вновь не увидите.

Опустил голову Фрол Федосеевич, понял, конец ему пришел, а Тимоха снова усмехнулся и говорить начал вкрадчиво:

– Фрол Федосеевич, что же вы так отчаиваетесь, неужто забыли, что вы мне как отец родной, что люблю я вас безмерно и горой за вас встать готов? Помогу я вам безвозмездно, а вы мне взамен тоже безвозмездно поможете.

Промолчал купец, прислушался, а Тимоха дальше заговорил:

– Не хочу я, чтобы вы на каторгу отправлялись. Душа моя вступиться просит. Давайте я вам убийство укрыть помогу, ну а вы помогите взамен мне мечту мою осуществить самую заветную.

– Какую ж?

– Как какую? Я ж маслобойню хочу, всем сердцем. В пять тысяч рублей она всего обойдется.

Замер купец ошарашенно, растерялся, но на инстинкте произнес как-то сразу:

– Три.

– Да помилуйте, мы же друг другу как отец с сыном. Четыре семьсот.

Не хотелось купцу торговаться, тема вовсе ему противна была, а с привычкой не поборешься, он и отрезал:

– Три четыреста.

Тимоха аж руками всплеснул:

– Ну не берите грех на душу! Побольше накиньте.

Поторговались еще, в итоге сошлись на четырех тысячах.

Кивнул Фрол Федосеевич, шагнул к Тимохе:

– Хорошо, вот тебе мое слово купеческое, спасешь меня из этой истории, будет тебе четыре тысячи. Такую маслобойню поставишь, что все обзавидуются. По рукам?

Улыбнулся Тимоха сладко-сладко. Пожали они руки прямо над еще не остывшим телом господина Уайта, крепко пожали, сильно, в глаза друг другу смотря. Знал Тимоха, слово купеческое – слово железное, а слово чертопузовское, его и вовсе булат неймет.

Кивнул купец на англичанина мертвого:

– И как же мы все это… укроем?

– Да велико ли дело? Главное, от тела избавиться, а там с божьей помощью и следы заметем. Свидетелей-то нет, спят все, день тяжелый был, умаялись. Я вот что предложу: давайте его к реке оттащим, цепью железной обвяжем да и кинем где поглубже.

Покосился купец в окно, перекрестился да и помотал головой:

– Нет. Отказываюсь я.

– Почему ж? До Альмы четыре версты всего.

– Версты четыре, а дорога-то через кладбище. Не пойду я.

– Да чего вы боитесь?

– В смысле чего? Полнолуние же – вся нечисть пляшет. Оживет мертвец и мне в горло вцепится! Нет, матушка мне истории рассказывала, которые точно так же начинались. Я все это знаю. Ни в жисть не пойду. Не уговоришь.

Вздохнул Тимоха:

– Хорошо, тогда давайте мы его в погребе у вас закопаем.

– Я тебя в погреб самого закопаю. У меня там соленья, грузди, кабачки. А ты туда труп совать? Отказываюсь я погреб поганить. Да и к тому же, а вдруг там его призрак появится? Я ж ночью за едой пойду, увижу его и испугаюсь насмерть!

Скрипнул зубами Тимоха, закатил глаза:

– Фрол Федосеевич, как же тяжело с вами, ей-богу. Хорошо, просто в саду его закопаем, а поверх клумбу разобьем или грядку какую. Это вас устроит?

Помолчал купец, прикинул, кивнул наконец.

Выдохнул Тимоха:

– Ну вот и славно. Ну что, пойдемте