Убийство в летнюю ночь - Тимур Евгеньевич Суворкин

– Господин Чертопузов, какая встреча неожиданная! Что же вы здесь делаете? Я думал, вам после дел ваших котел в аду уготован.

Мнется Фрол Федосеевич, неудобно ему, но все ж выдавливает:

– А я это, раскаялся чистосердечно.

Хмурится Уайт и лютней укоризненно тренькает.

– Раскаялись? Как замечательно вы придумали. Меня, значит, жизни лишили путем затылка проломления о дубовый порожек, в землю меня крымскую закопали, а сами раскаялись и в рай лезете? Нет, не пущу я вас.

Фрол Федосеевич аж кулаки сжимает, так ему обидно, что раскаянием его пренебрегают, к которому он всю жизнь шел.

– А ты тоже хорош, Арчибальд Джонатанович, ишь ты, у тебя в Ливерпуле невеста была, а ты блудил!

Уайт медленно качает головой. Лицо его становится одухотворенным и странно безмятежным.

– И вовсе нет. Вы же не спросили, что я перед смертью в книжку свою писал. А я дневник вел. Написал я там, что полюбил Ангелину Максимовну больше жизни и навеки подле нее остаться хочу. Что исправлюсь, что Мэри Энн вышлю денег и письмо с просьбой о расторжении помолвки. И благодарил Бога за женщину, которая показала мне, что такое настоящая любовь. А вы? Пришли, убили! Жизнь мою оборвали, любовь чистую разрушили! И теперь раскаиваетесь? В рай лезете с кровью моей на руках? Нет, не выйдет, кровь эта лишь в серных озерах смоется! Я сейчас сатану позову, он вас сразу приберет! На вилы насадит! В масло кипящее бросит!

Сказав это, англичанин начинает выкрикивать имя сатанинское. Паникует купец, озирается затравленно, рвется к вратам райским… Да куда там! Господин Уайт ему преграждает дорогу, лебединые крылья в стороны расставив, еще громче нечистого зовет. Фрола Федосеевича охватывает такой страх, что он обо всем забывает. Отталкивает купец англичанина от себя со всей силы.

Оттолкнуть-то оттолкнул, но не рассчитал, что облака мягкие, неустойчивые. Взмахивает Уайт крылами, теряет равновесие и со всей высоты своего роста прямо затылком о порожек врат райских стукается.

Лежит он, не двигается, только крылышком своим белоснежным дерг-дерг, дерг-дерг, и с каждой минутой все слабее. А между тем из-за ворот приближаются ангельские песни. Пугается Фрол Федосеевич, падает на колени и давай разрывать руками вату облаков, чтобы туда Уайта вместе с лютней золотой скинуть. Роет он, роет, роет он, роет, а облакам конца нет, а пение ангельское все ближе, ближе, ближе…

Проснулся Фрол Федосеевич, с кровати вскочил. За окном уж светать начало. Постоял купец, скинул остатки сна и понял, что от вчерашних его благородных порывов в душе и следа не осталось. К Уайту он чувствовал теперь только раздражение. Впутал его англичанин в гнусность, а сам помер и через то устранился. Поди, и правда бренчит сейчас на лютне да посмеивается над купцом, с облака глядючи. Знает, что прощения Фролу Федосеевичу нет и не будет. Ни в этой жизни, ни в той.

Вздохнул купец, кликнул кучера, не пожелал, в общем, дожидаться, когда отец Наум вновь его посетит.

К десяти часам они уже были в Севастополе. В городе кипела жизнь. С каждым днем напряжение в делах с Турцией все нарастало. По улицам маршировали отряды матросов в синих рубахах и солдат в темно-зеленых, практически черных мундирах. Со стороны гавани доносился бесконечный стук молотков и скрип тросов – это в доках и на верфях спешно чинили и оснащали корабли эскадры.

Коляска, лавируя между телегами, груженными ядрами и лесом, повозками с порохом и пешеходами всех мастей – от щеголеватых офицеров до загорелых рыбаков, – наконец выкатила на центральную улицу и подкатила к банку.

Пробыв там полчаса, купец наполнил свой портфель серебром и тугими пачками кредитных билетов. Сразу, однако, в усадьбу он не отправился. Мысль о доме, где в каждом углу было напоминание о произошедшем, купца не радовала. Он велел кучеру ехать на окраину Севастополя, в уничтоженный пламенем квартал. Не из благородного порыва – нет, им двигало смутное, но настойчивое желание хоть чем-то заткнуть ту дыру, что зияла в его душе.

Вскоре коляска проехала мимо остовов выгоревших складов и оказалась на Корабельной слободке. Воздух здесь был густым и горьким, пахло горелой щепой и мокрой золой. Среди почерневших срубов молча бродили погорельцы. Женщины бесцельно перебирали уголья, стараясь отыскать хоть какие-то вещи. Мужчины разбирали завалы. Какой-то дряхлый старик, укутанный в прожженный тулуп, неподвижно сидел неподалеку, смотря на дорогу ничего не видящими глазами.

Фрол Федосеевич вышел из коляски и щелкнул замком своего портфеля. Пачки денег он не тронул, зато достал горсть серебряных монет.

– Эй, добрые люди! Погорельцы! Подходи, не стесняйся! – крикнул он, и в звенящей тишине этого места голос его прозвучал неестественно громко и как-то очень фальшиво.

Сначала на него смотрели с недоверием, но когда первая монета упала на ладонь молодой бабы с младенцем на руках, все изменилось. Несчастные хлынули к купцу. Коляску окружила толпа.

– Помоги, купец! Все сгинуло, одна душа осталась! – рыдал мужик в черной от сажи рубахе.

– Деток накормить не на что было… Спасибо! – причитала женщина, прижимая к себе обгоревшую икону и крестя купца дрожащей рукой.

– Батюшка-благодетель! Дай бог тебе здоровья! – вторили ей другие.

Народ все прибывал, а Фрол Федосеевич раздавал серебро щедро, без счета, вовсе не глядя в лица. Каждой монетой он покупал себе право хотя бы на час, на день забыть о проклятом англичанине. И это работало. Мысли об Уайте наконец отступили, изгнанные шумом благодарной толпы.

Более того, когда последняя монета покинула его портфель, купец вдруг ощутил легкое, но ощутимое подсасывание под ложечкой. Сначала он даже не поверил, но нет – это был он, вновь проснувшийся аппетит, верный спутник его здоровой купеческой натуры.

Попрощавшись с погорельцами и пообещав, что пришлет им две телеги муки, купец приказал Потапу править к известному всем севастопольцам трактиру «Меркурий», где часто любил обедать во время своих приездов в город.

Внутри пахло дымком, луком и свежим хлебом. Фрол Федосеевич занял столик в углу, подле разбитого картечью корабельного фонаря, что