Полдень, XXI век №4 2005 - Яна Юрьевна Дубинянская
К тому времени стало уже очевидно, что Игорь... что он все-таки умер тогда.
* * *
— Уходи.
— Что?
— К этому, своему... как его там... начотдела.
— Ты с ума сошел? Спи.
— Ты мне ничего не должна. Убирайся к этому козлу... как, блин, его там...
— Успокойся. Ты прекрасно знаешь, что у меня никого нет.
— Значит, ты фригидная идиотка.
— Игорь!
— Заткнись! Во-первых, чтоб ты имела в виду, я все знаю. И про твоего козла с работы... И про то, что я импотент и пустое место — тоже. Будь довольна, это не ты сказала. Это я сказал. А во-вторых...
— Да тише ты, Сашку разбудишь. И вообще... у тебя же ничего необратимого, врач говорил. С твоим организмом... Черт, смешно даже. Через пару месяцев спрячешь свои липовые справки подальше и устроишься на работу. Люди нормально живут и в этом городе тоже... Послушай, Игорь... Игоречек... Все будет хорошо, честное слово. Я же тебя люблю...
— Да пошла ты...
У него были причины для депрессии. Целый букет; и каждая — вполне способная свалить с ног самого крепкого мужика. У которого отняли практически все: здоровье, службу, друзей, деньги, собственное имя... и даже Сиюминутную войну. Вика не спала ночь за ночью, мучительно пытаясь придумать, за что бы он все-таки мог зацепиться. Не за нее же с ее сумасшедшей любовью... как тогда.
Или и тогда — нет?.. Откуда ей, собственно, знать...
«Да пошла ты».
Сашка. Она помнила их одинаковые улыбки; взрывы смеха — громоподобного мужского и заливистого детского. И рюкзачок, в котором Игорь таскал сына-младенца в походы и на шашлыки. И высокую фигуру в три погибели: «Смотри, мама, как мы уже умеем ходить!» И Сашкин бронхит в ту последнюю предвоенную зиму — «Иди спать, мамуля, на тебе ж лица нет! Я сам»...
После выписки из спецгоспиталя все навалилось сразу: отставка, обмен паспортов, ночной переезд, похожий на бегство, тяжелое сумбурное обустройство на новом месте... Вика старалась не замечать, что Игорь вообще не подходит к сыну. Словно в упор не видит его... только болезненно морщится от звука звонкого голоса...
А потом был вечер, когда перевозбужденный Сашка никак не мог заснуть. Вертелся с боку на бок, то хныкал, то принимался о чем-то рассказывать, то просил пить...
Игорь сказал тихо и жутко:
— Если он сейчас не заткнется, я его прибью.
Вика приподнялась на локте. В полумраке смотрела на мужа расширенными глазами. И плотно, как эластичная перчатка, налезало неотвратимое понимание: этого — она не сможет ему простить.
Ни одна газета еще не писала об Ф-зоне и фантомах-отпечатках. Но Вика уже осознала: там, на «ихней» ракетной базе, на Сиюминутной войне, правда о которой навсегда похоронена под сукном, с Игорем случилось что-то более страшное, чем ядерный пожар и радиоактивное облучение.
Что-то такое, против чего она была совершенно бессильна. И уже не могла его спасти.
* * *
До вечера за ней никто не пришел. Хотя, возможно, только казалось, что настал вечер: окон ведь не было, а часы снова, к черту, остановились. Надо было отдать их в ремонт перед отъездом... да ну, какой смысл теперь об этом. Хотелось пить; впрочем, пока терпимо.
Ни в одном блокбастере о нелегких буднях «ихних» спецслужб не упоминалось, чтобы заключенных морили голодом и жаждой. Да и при чем тут заключенные? Ее-то просто задержали до выяснения, никакого обвинения пока не предъявляли. Вика изогнулась мостиком на жесткой кушетке, сделала стойку на лопатках, перекувырнулась и села. Нет, как-то не в стиле «ихних». Гуманизм, права человека и так далее. Или они удачно блюдут имидж на международной арене — а сами?..
Вот именно. Вариант номер четыре: концы в воду. Без всякой огласки, а это многое упрощает. Но тогда зачем вообще было заводить тот предварительный допрос, склонять к сотрудничеству, вспоминать об Игоре? Ни намека на логику.
Встала, подошла к двери, прислушалась. Как и в прошлый раз, абсолютная тишина: «ихние» явно позабыли поставить с той стороны парочку вооруженных охранников. Значит, замок надежней. И, наверное, сигнализация.
Можно заставить ее заработать — и посмотреть, что получится. Потребовать у тех, кто прибежит на сигнал, воды и объяснений. Вика усмехнулась. Жаль, что ее теперешняя прическа не нуждается в шпильках и невидимках: нечем поковыряться в замке. Впрочем, и замок тут прекрасно обходился без скважины; «ихние» технологии. Разве что подубасить ногами в дверь... ладно, чуть позже.
Последняя законная ночь в Ф-зоне... если, конечно, уже ночь.
Ночь. В подтверждение со звонким щелчком погасла длинная лампа.
Утром Сашка сам встанет, разогреет приготовленный бабкой с вечера завтрак, оденется и пойдет в школу, — тихо, никого не разбудив. Он обещал. А она обещала, что к его возвращению уже будет дома... Мама, единственный человек на свете, который ни разу его не предавал и не обманывал.
Сашка.
Хоть бы он выдержал, не сорвался. Хоть бы Игорь не провоцировал его, а заперся, как он умеет, на неделю в своей комнате... такие недели для сына давно превратились в праздник. Самостоятельный, гордый, издерганный до предела восьмилетний мальчик, привыкший относиться к родному отцу с гадливым презрением, уже больше года назад сменившим ненависть и страх. Она ничего не могла поделать. В том числе — и простить себе, что так получилось. Что именно к этому они в конце концов пришли.
Свекрови, наверное, было легче. Она тоже знала, кого во всем винить.
Но это неправда. Она, Вика, боролась за мужа до последнего. Добывала для него лучших врачей, какие только были в их закрытом городе. Отыскала даже психоаналитика, практиковавшего подпольно, ведь такой профессии в нашей стране пару лет назад еще не существовало. Сама прочла о лучевой болезни и радиофобии столько, что могла консультировать медиков как узкий специалист.
Затем нашла Игорю работу, хорошую работу с зарплатой вдвое выше, чем у нее самой. Добывала билеты на все «ихние» кинопремьеры. Завела широченный круг знакомых, обеспечила приглашения в гости, в походы, на шашлыки, — все, что он раньше так любил... А летом увезла его к морю, наплевав на запреты военного начальства; впрочем, что эти генералы могли им сделать — еще?..
И сын. Боже, как она старалась, чтобы они сблизились, снова признали друг друга... И Сашка тоже старался: в три, в четыре, даже иногда и в