Полдень, XXI век №4 2005 - Яна Юрьевна Дубинянская

поглазеть в радость. Федька стоял смирно, только моргал часто, пытаясь выдавить слезу, видно надеялся разжалобить судей. Как же, разжалобишь их!.. — в таких делах бабий голос всего шумней, а бабы беззаконного оруна не прощают. Человек незнамый и сейчас не успокоился, елозил связанными руками по спине и даже сквозь кляп пытался что-то кричать. Совсем, видно, башкой усох; так бы, может, и простили, потому как навредить бродяга никому не успел, но раз он и на площади за своё... такого отпускать нельзя.

Дед Савва вытащил из-за пазушки пастуший рожок, задудел, призывая к вниманию и тишине. Смутный гомон сразу стих, народ сдвинулся поближе, зная, что иначе ничего не расслышит. Деду Савве голос поднимать можно, старик уже вовсе безвредный, но за сто лет привык говорить чуть слышно, так теперь не переучишь. Мужики расстегнули ушанки, бабы подраспустили тугие платки, парни затычки из ушей повытаскивали, девки сдвинули на сторону кокетливые меховые наушнички, под которыми скрывались беруши. Послушать приговор всем охота.

— Значица, так, — начал дед. — Вот Федька Мокрушинский, все мы его знаем, и жалоб на парня было довольно. Небось, ещё от прошлой порки задница горит, а сейчас он такое учудил, что только смертным судом разобрать можно.

Дед покашлял в кулак и продолжал так же тихо и спокойно, как и в начале своей речи:

— Подглядел Федька девок, как они на озере купались, как есть безо всего, подкрался тайно, да и заорал на них во всё горло. А девки нагишом, уши не залеплены, значица. Так что, сами понимаете, что было.

— А потом ещё хохотал, морда бесстыжая! — встряла Говоруха, вредная баба, без которой ни одна склока обойтись не могла.

— И захохотал, — покладисто согласился дед Савва. — Вот, миряне, и всё дело по существу. Теперь вам судить, как с Федькой поступать будем.

— Пусть скажет, какого беса его на ор потянуло, — предложил кто-то из молодых мужиков.

— Вы ему кляп-то не вынайте! — всполошились бабы. — От него тихого слова не дождёшься, как начнёт голосить!..

— Небось, не начнёт! — пообещал деревенский лавочник Разул. — Мы ему заместо кляпа пищик поставим, так он тише таракана шелестеть станет.

Собравшиеся спешно прикрыли уши. Подсудимому вытащили кляп, распялили хлебало, вставили пищик. С виду покупная диковина напоминала воронку, впихнутую раструбом прямо в рот. После этого те, кто доверял городскому изобретению, дозволили ушам слышать

— Что скажешь? — строго спросил дед Савва,

— Не к'итяу я! — неразборчиво просипел Федька. — Я п'осто поуать хотеу... Я по-меуежи ычау.

— Попугать хотел, по-медвежьи рычал... — перевёл догадливый дед. — А девок испортил.

— Е иноат я! Ои ами!

— Не виноват, говоришь? Сами они? Сами собой. Феденька, только клопы плодятся. Прежде думать надо было, а сейчас — ответ держать пора.

— Я ойше е уду!

— Это ты правильно рассудил, больше ты такого не будешь. Доорался, мил человек.

Савватий кивнул разрешающе, народ спешно принялся паковать уши, но старик поднял ладонь, предупреждая, что хочет говорить.

— Сразу вынесем приговор, обоим, — начальственно прошептал он. — Чтобы не орать два раза кряду.

Пищик извлекли из разинутого рта и унесли к колодцу, полоскать. Федьку, чтобы не мешал, заткнули и оборотились к бродяге.

— Кричал в лесу, — сформулировал суть преступления дед Савва. — Вопил, как оглашенный.

— Чего вопил-то? — спросила смазливая бабёнка Любуня.

Была Любуня замужем за смирным мужиком Зосимой, но что-то в ее семейной жизни не складывалось, так что жаль ей было преступников до истомы, инда в животе тянуло. Она бы и за Федьку заступилась, но это себя на всю деревню ославить, а пришлого человечка можно и пожалеть.

— Чего вопил? — переспросил обвинитель. — «Ау!» — вопил... опять же: «Люди!» — вопил, и «Есть кто живой?»

— Так, может, он просто в лесу заблудился?

— И что с того? Заблудился, так дорогу ищи, а орать-то зачем? Чать, в лесу, а не у себя дома!

— Слово подсудимому! — снова потребовали из толпы.

— Дадим, как же без этого, — согласился дед. — Ну-ка, бабоньки, уши зажимайте, а то я за бродяжку не поручусь, он может и на площади шуму напустить.

Среди женщин случился короткий переполох, после чего связанного освободили от кляпа.

— Вы чего, братцы!.. — с ходу затараторил он слишком громко и быстро для нормального человека. — Я же ни сном, ни духом, а вы сразу схватили, повязали, будто я конокрад какой!

— Ты, браток, не громыхай, — успокоил чужака дед Савва. — Мы не душегубы, всё по закону делаем. Чужого на тебя не взвалим, а за своё ответишь.

— Да я ведь ничего, — возвысил голос подсудимый, — шёл себе тихо-мирно...

— Ничего себе, тихо! — усмехнулся староста. — Да тебя за три версты слыхать было. Чего орал-то?

— Так ведь в лесу! — ляпанул чужак, словно умную вещь сказал.

— То-то и оно, что в лесу, — подтвердил дед Савва. — Хорошо хоть вины своей не скрываешь.

— Да какая моя вина?! — вскричал связанный. — Заблудился я в лесу, третий день не жрамши, не пивши иду. Тут заголосишь. Я уж и «Спасите!» кричал, и «Караул!» А вы — нет, чтобы помочь, из-за куста прыгнули и повязали. Так кто ж из нас душегуб?

Старик поморщился, но отчитал парня без гнева:

— Ты на меня голоса не повышай. Ты ещё пацаном был писклявым, когда мне сто лет стукнуло. Так что криков твоих я не боюсь. Звать-то тебя как?

— Шумил, — ответил связанный, успокаиваясь.

— Имечко у тебя под стать характеру... И значит ты, Шумил, никакой вины за собой не чувствуешь?

— Как есть ни в чём не виноват!

— Плохо, очень плохо... Коли так, то разевай рот, сейчас тебя заткнут, а мы решать будем, как с тобой поступить.

— Не дамся! — закричал Шумил, но вопля его никто, кроме деда Саввы, не слыхал, хотя все видели, что чужак не с вежеством шепчет, а непригоже вопит. Такому от добрых людей прощения не дождаться.

Шумила быстро заткнули, чтобы и мычать не мог, и начали вершить приговор. Прежде всего, неуязвимый дед рассказал прочим селянам, что удалось узнать о диком чужаке:

— Звать его Шумил, пришёл издалёка, сам не знает откуда. В преступлении сознался, но за вину его не считает.