Американская глубинка. Реднеки, хиллбилли и трейлеры - Арли Хохшильд

Когда я начинала это исследование пять лет назад, меня начало тревожить всё более враждебное разделение нашей нации на два политических лагеря. Для многих левых Республиканская партия и Fox News, казалось, намеревались демонтировать значительную часть федерального правительства, сократить помощь бедным и увеличить власть и деньги уже могущественных и богатых одного процента. Для многих правых само это правительство было элитой, накапливающей власть, создающей ложные причины для усиления своего контроля и раздающей легкие деньги в обмен на лояльные голоса демократов. С тех пор обе партии разорвали свои швы, и на сцене появился Дональд Трамп, ускоривший пульс американской политической жизни. У меня было некоторое понимание либерального левого лагеря, как я думала, но что происходило справа?

Большинство людей, задающих этот вопрос, подходят к нему с политической точки зрения. И хотя у меня тоже есть свои взгляды, как социолог я живо интересовалась тем, как ощущается жизнь для людей справа — то есть эмоциями, лежащими в основе политики. Чтобы понять их эмоции, мне нужно было представить себя на их месте. Пытаясь это сделать, я наткнулась на их «глубинную историю» — переживаемое повествование.

Тема политики стала для меня большим отклонением, но мой пристальный подход — нет. В предыдущей книге «Вторая смена» я сосредоточилась на неизменном вопросе: как родители оберегают заботу и время для жизни дома, когда оба работают вне его. Я сидела на кухонных полах в домах работающих семей и наблюдала, к кому из родителей зовет ребенок, кто из родителей отвечает на телефонный звонок, какую относительную благодарность каждый партнер испытывает к другому. В поисках дружелюбного к семье рабочего места я торчала на парковках у промышленных предприятий и штаб-квартир корпораций, чтобы наблюдать за часом, когда уставшие рабочие отправляются домой («Ловушка времени»), и исследовала фантазии работников о том, в какие отпуска они поедут, на какой гитаре научатся играть, «если бы только у них было время». Я проводила глубинные интервью с филиппинскими нянями («Глобальная женщина») и в маленькой деревне в Гуджарате, Индия, брала интервью у коммерческих суррогатных матерей, которые вынашивают генетических детей западных клиентов («Аутсорсинговое „Я“»). Вся эта работа привела меня к твердому убеждению в необходимости оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком для работающих родителей новорожденных и приемных детей — политики, предлагаемой всеми крупными промышленными странами мира, кроме Соединенных Штатов. Теперь, когда большинство американских детей живут в домах, где все взрослые работают, идея оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком казалась мне очень желанной, гуманной, запоздалой. Но этот идеал столкнулся с новой реальностью — многие правые выступают против самой идеи государственной помощи работающим семьям. Фактически, помимо военных, они не хотят большого правительства вообще. Другие идеалы — усиление защиты окружающей среды, предотвращение глобального потепления, искоренение бездомности — сталкиваются с той же плотно закрытой дверью. Я поняла, что если мы хотим государственной помощи в достижении любой из этих целей, нам нужно понять тех, кто видит в правительстве скорее проблему, чем решение. И так я начала свое путешествие в самое сердце американских правых.

Уже в конце 1960-х, чувствуя раскол в американской культуре, мы с мужем Адамом отправились жить на месяц в Kings Kauai Garden Apartments — с джунглевыми звуками птиц и зверей, транслируемыми на внутренний дворик, украшенный в стиле джунглей, — в Санта-Ане, Калифорния, чтобы попытаться узнать членов Джон Бёрч Сосайети, более ранней правой предшественницы Чаепития. Мы посещали собрания общества и говорили со сколькими людьми могли. Многие из встреченных нами членов выросли в маленьких городках на Среднем Западе и чувствовали себя глубоко дезориентированными в аномичных пригородах Калифорнии; это беспокойство они превращали в убеждение, что американскому обществу грозит захват коммунистами. Оглядываясь вокруг, мы хорошо понимали, почему они чувствовали себя «захваченными» — за несколько лет целые апельсиновые рощи исчезли под парковками и торговыми центрами, что было случаем бешено неспланированного городского расползания. Мы тоже чувствовали себя захваченными чем-то, но это был не коммунизм.

Типичный пейзаж в Луизиане.

Бо́льшую часть жизни я прожила в прогрессивном лагере, но в последние годы я начала хотеть лучше понять тех, кто справа. Как они пришли к своим взглядам? Можем ли мы найти общее дело в некоторых вопросах? Эти вопросы привели меня однажды к тому, что я ездила от завода к заводу в унылых промышленных окраинах Лейк-Чарльза, Луизиана, с Шэрон Галисией — теплой, миниатюрной, белой матерью-одиночкой, светловолосой красавицей — в её объездах по продаже медицинских страховок. Не обращая внимания на оглушительную циркулярную пилу, режущую огромные листы стали, она болтала с рабочими, у которых защитные приспособления были подняты на лбы, а руки скрещены. Она была привлекательной и убедительной скороговоркой. («Что, если с вами случится несчастный случай, вы не сможете оплатить счета или не можете ждать месяц, пока вступит в силу ваша страховка? Мы страхуем вас в течение двадцати четырёх часов».) Пока они тянулись за ручкой, чтобы подписаться, Шэрон говорила с ними об охоте на оленей, о количестве мяса аллигатора в будене — любимой острой луизианской колбасе — и о последней игре «ЛСЮ Тайгерс».

Когда её история разворачивалась во время наших поездок между заводами, Шэрон рассказала, как её отец, молчаливый работник завода, развелся с её проблемной матерью, снова женился и переехал в трейлер в тридцати минутах езды, не сказав ни ей, ни её брату. Я уехала, полная вопросов. Что случилось с её отцом? Как судьба его брака повлияла на неё, когда она была маленькой девочкой, затем женой, а теперь матерью-одиночкой? Какой была жизнь тех молодых людей, с которыми она говорила? Почему эта умная, вдумчивая, решительная молодая женщина — которая сама могла бы извлечь выгоду из оплачиваемого отпуска по уходу за ребенком — была восторженным членом «Чаепития», для которого эта идея была немыслима?

Я, конечно, прямо поблагодарила Шэрон за то, что она позволила мне сопровождать её в объездах, но позже, в своих мыслях, я снова поблагодарила её за дар доверия и открытости. И через некоторое время мне пришло в голову, что та связь, которую она мне предложила, была драгоценнее, чем я сначала себе представляла. Она строила леса моста эмпатии. Мы, обе стороны, ошибочно полагаем, что эмпатия к «другой» стороне кладет конец ясному анализу, тогда как на самом деле