Американская глубинка. Реднеки, хиллбилли и трейлеры - Арли Хохшильд

В английском языке не так много слов, чтобы описать чувство, когда тянешься к кому-то из другого мира и этот интерес встречают с радушием. Создается нечто свое, взаимное. Какой дар. Благодарность, трепет, признательность; для меня все эти слова подходят, и я не знаю, какое выбрать. Но я думаю, нам нужно особое слово, и мы должны отвести для него почетное место, чтобы восстановить то, что может быть отсутствующей клавишей на культурном пианино англоговорящего мира. Наша поляризация и растущая реальность того, что мы просто не знаем друг друга, слишком облегчают нам довольствоваться неприязнью и презрением.

Впервые я испытала это стремление к сближению и ответное стремление, будучи ребенком сотрудника дипломатической службы. В своем детском сознании я получила личную миссию, параллельную миссии моего отца, — подружиться с людьми всех тех стран, куда работа отца нас приводила. Мне было велено, как я себе представляла, тянуться к людям, которые говорили, одевались, ходили, выглядели и поклонялись иначе, чем мы. Действительно ли мой отец просил меня об этом? Не думаю. Зачем я это делала? Понятия не имела. Это понимание пришло позже. Любопытно, что ту же благодарность за связь я чувствовала, когда много десятилетий спустя ездила от завода к заводу с Шэрон и когда говорила со многими другими, встреченными мной в ходе исследования для этой книги. Я снова чувствовала, что нахожусь в чужой стране, только на этот раз она была моей собственной.

По глинистой дороге красный пикап Майка медленно едет между высокими рядами сахарного тростника — задорные, серебристые метелки машут на октябрьском солнце, простираясь через аллювиальную равнину насколько хватает глаз. Мы находимся на землях плантации Армелиз, как её когда-то называли. В нескольких милях к западу лежит могучая река Миссисипи, прижимающая почвы и отходы Среднего Запада к югу, мимо Нового Орлеана, в Мексиканский залив. «Мы, бывало, ходили босиком между рядами», — говорит Майк. Высокий, добрый белый мужчина шестидесяти четырёх лет, Майк снимает солнечные очки, чтобы осмотреть участок сахарного тростника, и почти останавливается. Он вытягивает руку из окна пикапа далеко влево: «Моя бабушка жила бы вон… там». Двигая рукой вправо, добавляет: «Столярная мастерская моего двоюродного деда Тейна была примерно… там». Рядом был дом ещё одного двоюродного деда Генри, механика по прозвищу «Пук». Мужчина по имени «Пирог» управлял кузницей, где Майк с другом охотились за кусочками металла, которые в его детских глазах сияли «как золото». Его дед Билл присматривал за полями сахарного тростника. Мисс Эрнестина, продолжал Майк, была сбоку… этого. Худая чернокожая женщина, волосы в белой бандане, вспоминает Майк: «Она любила готовить енота и опоссума для своего гумбо, и мы приносили ей то, что добывали за день охоты, и рыбу чупик тоже. Я слышу, как она кричит из окна, когда у её мужа не заводилась машина: „С этой машиной что-то не так“». Затем Майк показывает на то, что он помнит от грунтовой дороги к своему детскому дому. «Это был дом-ружьё, — задумчиво говорит он. — Можно было выстрелить прямо сквозь него. Но нас, девятерых, он вмещал нормально». Дом был отремонтированным помещением для рабов на плантации Армелиз, а отец Майка был сантехником, обслуживавшим дома как на плантации, так и за её пределами. Выглядывая из окна пикапа, ясно, что Майк и я видим разные вещи. Майк видит оживлённый, любимый, ушедший мир. Я вижу зелёное поле.

Мы останавливаемся, вылезаем и идём в ближайший ряд. Майк срезает для нас стебель, удаляет верхушку и хвост и обстругивает две палочки волокнистого сахарного тростника. Мы жуём его и высасываем из него сладость. Вернувшись в пикап, Майк продолжает свои грезы о крошечном исчезнувшем поселении Бандервилль, которое окончательно снесли только в 1970-х. Примерно три четверти жителей были черными и четверть — белыми, и они жили, как он вспоминает, в тесной, неравной гармонии. Детство Майка прошло в эпоху сахара, хлопка и плугов на мулах, а взрослая жизнь — в эпоху нефти. Будучи подростком, зарабатывая деньги на летних каникулах на колледж, он укладывал деревянные доски через кишащие комарами болота, чтобы установить буровые нефтяные платформы. Взрослым, имеющим высшее образование, он обучился на «сметчика» — рассчитывать размер, прочность и стоимость материалов, необходимых для строительства больших платформ, удерживающих буровые вышки в заливе, а также для создания гигантских белых сферических резервуаров, хранящих огромное количество химикатов и нефти. «Когда я был ребенком, ты выставлял большой палец на обочине дороги — тебя подвозили. Или, если у тебя была машина, ты подвозил. Если кто-то был голоден, ты кормил его. У тебя было сообщество. Знаешь, что всё это подорвало?» Он делает паузу. «Большое правительство».

Мы забираемся обратно в его красный пикап, делаем глоток воды (он принес пластиковые бутылки для нас обоих) и продолжаем медленно двигаться сквозь тростник, пока наш разговор переходит на политику. «Большинство здешних ребят — каджуны, католики, консерваторы», — объясняет он, добавляя с воодушевлением: «Я за Чаепитие!»

Впервые я увидела Майка Шаффа несколькими месяцами ранее стоящим у микрофона на экологическом митинге на ступенях столицы штата Луизиана в Батон-Руж; его голос срывался от эмоций. Он был жертвой одной из самых странных, буквально сотрясающих землю экологических катастроф в стране, которая лишила его дома и сообщества — провальной воронки, поглотившей стометровые деревья и перевернувшей вверх дном сорок акров болота, как я опишу далее. Это породило в моем сознании большой вопрос. Катастрофу вызвала слабо регулируемая буровая компания. Но как сторонник Чаепития Майк приветствовал дерегулирование всех видов со стороны правительства, а также радикальное сокращение государственных расходов — включая расходы на защиту окружающей среды. Как он мог быть одновременно близким к слезам, вспоминая свой потерянный дом, и призывать к миру, лишенному большей части правительства, кроме военных и помощи при ураганах? Я была озадачена. Я чувствовала стену между нами.

Стены эмпатии

Можно сказать, что я приехала в Луизиану с интересом к стенам. Не к видимым, физическим стенам, таким как те, что отделяют католиков от протестантов в Белфасте, американцев от мексиканцев на границе Техаса или, когда-то, жителей Восточного и Западного Берлина. Меня интересовали стены эмпатии. Стена эмпатии — это препятствие для глубокого понимания другого человека, которое может заставить нас чувствовать безразличие или даже враждебность к тем, кто придерживается иных убеждений или чье детство уходит корнями в иные обстоятельства. В период политических потрясений мы хватаемся за быстрые уверенности. Мы втискиваем новую информацию