Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов
— Брезент оставьте, — сказал Овчинников с рампы. — Натянем от солнца.
Носилки поднимали на платформу одни за другими, головами к середине, а путейцы натягивали над ними рояльный брезент на тех же рояльных верёвках. Марья Тимофеевна сунула мне в руку ломоть хлеба с салом.
— Жуйте на ходу, голубчик. Сидя вы у меня сегодня всё равно не поедите.
Я откусил раз и опустил хлеб. С последней двуколки снимали солдата, и с края двуколки на землю капало.
Нога у него была замотана выше колена прямо поверх штанины, повязка набухла и почернела, а из-под неё толчками шла яркая кровь. Двое обозных опустили его на землю и совали под повязку тряпки, одну за другой; тряпки сразу темнели, а солдат смотрел на них с удивлением и белел на глазах. Овчинников был на другом конце рампы, над головой, замотанной до самых глаз, и звать его было дольше, чем ждать.
— Пусти. — Я встал рядом на колени, отодвинул обозного и вдавил кулак солдату в пах, выше раны, всем весом. Кровь пошла тише. — Ремень! Чей-нибудь ремень, живо! И палку!
Осипов, нёсший носилки следом, уже сдёргивал с себя ремень. Палки ни у кого не было. На краю платформы у самых моих глаз лежал брусок, которым был подклинен рояль, и Осипов подал мне его. Ремень я обвёл вокруг бедра выше раны, у самого паха, затянул сколько мог руками, сунул под него брусок и стал крутить. Солдат охнул и длинно, внятно выругался, значит, был ещё здесь. Я крутил, пока кровь из-под повязки не перестала идти толчками и не встала. Брусок я привязал к ноге полосой, оторванной от его же рубахи, чтобы не раскрутился, потом вынул часы, вырвал листок из книжки и написал карандашом час и минуты. Листок я сунул под ремень.
На курсах для восстановительных поездов нас каждый год гоняли по этому на манекене в оранжевой куртке. Инструктор щёлкал секундомером и не отпускал, пока у манекена под ремнём не торчала бумажка со временем, а самых забывчивых заставлял писать время маркером прямо на лбу. Манекен у нас ни разу не умер, и двадцать лет я считал эти курсы потерянным днём.
Овчинников присел рядом, посмотрел на ремень, на брусок и вытащил бумажку двумя пальцами.
— Без двадцати двенадцать, — прочёл он и сунул её обратно. — Первый раз мне привозят раненого с часами. Обычно привозят с вопросом, живой он или нет. — Он тронул брусок, проверил, не сползла ли закрутка, и кивнул. — Закрутили правильно. Жгут у меня в перевязочной, резиновый, там и сменим.
Он перехватил брусок, подкрутил на пол-оборота, где из-под повязки ещё сочилось, и сам примотал его бинтом, туже и ровнее, чем я. Потом достал из кармана химический карандаш, послюнил и вывел солдату на лбу, над бровями, те же час и минуты.
— Бумажка потеряется, — сказал он. — Лоб не потеряется. В перевязочную его, первым. — Он поднялся и вытер руки о полотенце, заткнутое за пояс.
Обозные понесли солдата к станционному дому. Осипов стоял рядом, придерживая штаны обеими руками, и краснел до ушей. От станционного дома, обходя носилки, бежал солдат караула.
— Ваше благородие! Вера Николаевна к аппарату. Велели сказать: приказ по попутному и по машине. Без вас не отвечать.
Хлеб я сунул Осипову и пошёл к дому.
В аппаратной было душно, окно стояло открытым на площадку, и пушки было слышно здесь лучше, чем у путей. Вера сидела у аппарата в той же блузке, что и ночью, только рукава теперь закатала до локтя, а лента лежала у неё на столе длинной петлёй через всю столешницу. Борис Иванович стоял над ней с бланком в здоровой руке.
— Принято в одиннадцать пятьдесят, от Дашичао, — сказала Вера, не поднимая головы. — Знаки книги верные, все до одного.
Борис Иванович подал мне бланк. «Каменному. Попутный на север задержать до особого распоряжения. Машину Каменного с рабочими платформами немедленно выслать в Дашичао под вывоз раненых, платформы освободить от груза на месте. Об исполнении донести. 10 июля». Ниже стояла подпись по форме и знак книги.
Распоряжение читалось как распоряжение: коротко, сухо, без лишнего слова. Раненые под Дашичао были настоящие, я сам с утра грузил таких же, а машина на участке была одна. Отказать — значит, встать на полдня с попутным и машиной, а если бумага настоящая, оставить без машины раненых под Дашичао. Исполнить — значит, выложить запас на землю у склада и отправить Белова под пушки.
— Попутный я придержал, — сказал Борис Иванович. — До выяснения. Машинист его уже дважды приходил спрашивать. — Он посмотрел на угол стола, где лежала книга распоряжений, хотя запись помнил и так: сам её писал. — Распоряжение о движении через Каменный, принятое по проводу, исполнять по получении отзыва. Отзыв запрашивает Каменный. Вера Николаевна, запросите.
— Запросила, — сказала Вера. — Ждём.
Бланк Борис Иванович положил на стол под чугунное пресс-папье, где у него лежало всё, на что ещё не ответили. В дверях встал Белов. Без фуражки, с перевязанной рукой у груди, он дышал так, будто шёл сюда не через пути, а в гору.
— Солдат ваш, пока за вами бежал, крикнул Гусеву, что нас на юг. — Он оглядел ленту, Бориса Ивановича и меня. — Пары у неё с утра, Михаил Викторович, она готова. А ехать поеду по бумаге с буквой. Без буквы она у меня колесом не шевельнёт, хоть вы мне эту ленту на шею намотайте. А платформы если разгружать, так Петрову на это до вечера, а нагрузить обратно он к утру не поспеет. Он без того третий день ругается, что гружёная стоит без дела, а теперь, выходит, разгружать…
— Стой здесь, Савелий. Бумаги пока нет.
— Я и стою.
Он привалился плечом к косяку. Аппарат застучал. Вера писала, рука у неё шла ровно, быстрее обычного.
— Дашичао: «Распоряжение подтверждаем. Исполнять немедленно». — Она дописала строку. — И знак книги на подтверждение.
— Это ответ? — спросил Борис Иванович.
— Это знак книги. Я просила отзыв.
Она простучала короткую депешу снова: Каменный повторно просит отзыв на десятое. Ответ пришёл не сразу. Я стоял у окна и смотрел на попутный, который ждал на приёмном с открытыми дверями.
— Дашичао: «Задержка раненых на ответственности начальника Каменного. Исполнять». — Вера подняла голову. —