Манчжурский хват 1 [СИ] - Константин Градов
Стрельба у ворот стала реже, потом смолкла.
— Уходят, — сказал Крылов со штабеля. — Канавой. Двоих оставили.
Склад горел целиком. От бочки у мастерской уже бежали с вёдрами двое путейцев и солдат.
— Бросить вёдра! — крикнул я. — Пусть горит! Все от стены!
Они остановились. Через минуту восточная стена склада осела внутрь, и из той двери, где только что стоял Петров, выбросило сноп искр до самого навеса.
Ларина отнесли в станционную перевязочную, и я пошёл следом. Овчинников разрезал ему сапог, промыл, посмотрел и перевязал, а солдата со щекой зашил, не дав ему сесть, и отправил обратно к Фомину. Потом снял с полки бутылку Сакаи, сбил сургуч о край стола и налил Ларину полстакана.
— Пей. Ногу я тебе тут перевяжу, а лечить её будут на севере. Утром первым попутным поедешь.
— Мне бы к мастеру, — сказал Ларин. — Там болты не все вынесли.
— Пей, — сказал Овчинников.
* * *
База стояла на главном против рампы. За путями догорал склад, и по небу над двором ходил красный отсвет, а с юга, из-за гаоляна, всё так же катился гул, только теперь мигало реже. Я шёл вдоль вагонов и трогал рукой борта, сам не зная зачем. Петров сидел на краю платформы с ящиками, курил и смотрел на свой путевой ключ, висевший на крюке у двери крытого.
— Болтов ящик там остался, — сказал он. — И ломы, что у ворот стояли. Остальное здесь. — Он затянулся. — Ларин мой как?
— Утром на север.
— Он бы сам не сказал. Он никогда не скажет.
Солдат караула привёл от северного конца разъезда двоих. Павла я узнал по пиджаку, наброшенному на плечи, а второго по сапогам с чужой ноги. Посыльный Купца постоял, глядя на зарево над двором, потом на базу, потом на меня, и заговорил, не торопясь, ровным голосом. Павел дослушал, о чём-то переспросил его, и тот ответил коротко.
— Хозяин велел передать до полуночи, слово в слово, — сказал Павел. — Он говорит «послезавтра». Я спросил, от какого дня. От сегодняшнего, говорит. Потому и до полуночи.
Я посмотрел на часы прежнего Ладыгина. Стрелки подходили к полуночи, день ещё не кончился, и послезавтра выходило двенадцатым. В толстой книжке из командировочных вагонов это было утро, когда войска уходили от Дашичао на Хайчэн, через Каменный и мимо него. Штаб такого утра пока не признавал и за разговоры о нём вписал мне выговор.
— Переводи, — сказал я.
Павел поправил рукав и перевёл, ничего не смягчая:
— «Японец заплатил мне за послезавтра. Много. Ты знаешь, что будет послезавтра?»
Глава 19
Ящик с болтами Петров выкопал из золы к восьми утра. От ящика остались железные углы да скобы, а болты лежали грудой, чёрные, спёкшиеся по два и по три. Петров выбирал их по одному, обстукивал о сапог и наживлял на каждый гайку. Если гайка шла, болт летел в ведро. Если застревала, Петров откладывал болт на кирпич отдельно и говорил ему что-нибудь утешительное.
— Ничего, погорелец, — сказал он болту, на котором гайка встала на полпути. — В стык тебя теперь не поставишь, а в хозяйстве и ты сгодишься. — И сразу рабочему, который держал ведро: — Ниже держи. Руки отвалятся — новых не выдадут.
Ларина увезли на рассвете первым попутным на север. Он стоял в дверях теплушки на одной ноге, вцепившись в косяк, и, пока поезд трогался, кричал мастеру про болты, а Петров махал ему, чтобы лез внутрь. Было одиннадцатое июля, и до утра, за которое японец заплатил Купцу много, оставались сутки. Посыльного я отпустил ночью без ответа. Что именно купил японец, тот так и не сказал, сколько Павел ни спрашивал: хозяин велел спросить, а рассказывать не велел. Деньги Купец брал у всех, кто платил: моё серебро он взял ещё у фанзы под сопками, японское — теперь. Мне же нужен был ответ штаба, и на этот раз — разрешение.
Корнеев приехал в девятом часу, ротмистр Зубов с ним. Корнеев обошёл пепелище, постоял над двумя японцами, которых наши ночью сволокли к стене мастерской и прикрыли рогожей, и ушёл в станционный дом. Зубов задержался. Он присел над рогожей на корточки, откинул угол и долго разбирал карманы убитых сухими аккуратными пальцами, раскладывая найденное рядком на чистом платке.
В аппаратной Корнеев читал мою телеграмму у окна, держа лист на вытянутой руке. Писал я её ночью, пока догорал склад, и писал так, чтобы её можно было проверить с карандашом: сколько раненых прошло через Каменный за сутки и сколько их осталось у рампы, что сгорело, сколько на участке машин. В конце стояло: «Прошу разрешения готовить участок к отходу: вывоз раненых, гражданских и запаса на север. Прошу подать крытые вагоны». Корнеев достал карандаш и вычеркнул два слова.
— «К отходу», — сказал он. — Этого в штабе не пишут, поручик Ладыгин. Это там подписывают. Один человек, и не вы.
В управлении дороги у нас тоже никогда не бывало крушений. Бывали «сходы подвижного состава с тяжёлыми последствиями», и чем тяжелее выходили последствия, тем длиннее делалось название, а слово «крушение» вслух говорил один прокурор. Я взял у Корнеева лист, вписал вычеркнутое над строкой и подал Вере.
— Подпишете, господин капитан?
— Моей тут не будет. — Корнеев сел на стул у стены. — Передавайте.
Вера передала. Пока ждали ответа, вошёл Зубов с платком, увязанным в узелок, и сел за второй стол, за которым прежде сидел Данилов. Вера, не оборачиваясь, достала из ящика на подоконнике обе вчерашние ленты и протянула ему через плечо. Бланк с её надписью Зубов вынул из-под чугунного пресс-папье сам, сперва взглядом спросив Бориса Ивановича, а Борис Иванович, тоже взглядом, разрешил.
Ответ пришёл через полчаса. Вера писала, не поднимая головы:
— «Каменному, поручику Ладыгину. Подготовку к отходу не разрешаю. Запас участка держать для работ на южном направлении. Напоминаю о выговоре от 5 июля. 11 июля». Подпись