"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез
— Горе, — закончил за него Алекс, и в его собственной груди все сжалось в тугой, болезненный комок. Видеть свою собственную, выношенную годами боль, отраженную в глазах своего двойника, было невыносимо. Это было похоже на рассечение без анестезии. — Ты можешь называть это «сбоем», «помехой», «неэффективностью». Но это горе, Скела. Самое человеческое из всех чувств. И оно мое. И теперь, хочешь ты того или нет, оно — твое. Ты тоже стал его носителем.
Катарсис Скелы был тихим и от того еще более страшным. Он не закричал, не упал на колени, не стал биться в истерике. Он просто стоял, а по его лицу, такому же, как у Алекса, но никогда не знавшему улыбки от души или гримасы настоящей печали, текли слезы. Настоящие, соленые, человеческие слезы. Они оставляли чистые полосы на слое пыли и копоти. Он поднял руки перед лицом и уставился на них, на эти руки, которые могли с хирургической точностью испускать разрушительную энергию, разбирать и собирать оружие с закрытыми глазами, и которые, как он теперь помнил, могли нежно касаться чьего-то лица, смахивать прядь волос, держать за руку.
— Я — ошибка, — произнес он, и в этом не было самоуничижения, только констатация факта, открывшегося ему. — Незапланированное, непредвиденное последствие копирования. Я не оригинал. Я не чистая копия. Я… я — боль, обличенная в плоть. Я — тень, которая по ошибке научилась ходить и думать, что она человек. Я — призрак чужой жизни, застрявший в чужом теле.
— Ты — человек, — резко, почти грубо перебил его Алекс. В его голосе прозвучала не жалость, а жесткость, почти ярость. — Со всем этим дерьмом, что из этого следует. Со всей этой едой, которую нужно добывать, со всей этой славой, которую никто не видит, с ранами, которые болят по ночам, и с воспоминаниями, которые жгут изнутри. И с выбором. Прямо сейчас. В этом проклятом пузыре вне времени. Ты можешь остаться тенью. А можешь сделать шаг.
Он посмотрел на застывший мир за барьером. На армаду, которая в следующее мгновение, когда время хлынет обратно, обрушит на них весь свой холодный, технологический гнев. На прибор Глитч, который даже в этой стазис-реальности продолжал тихо трещать по швам, его кристаллы были опутаны паутиной микротрещин, свет из них бился неровно, как аритмичное сердце.
— Мы не можем удержать это вместе, — констатировал Скела, возвращаясь к жестокой реальности их положения. — Наши силы аннигилируют. Мы — живое противоречие. Но если одна из сигнатур… уйдет… или кардинально изменит свою природу, перестанет быть зеркальным отражением…
Алекс медленно последовал за его взглядом. Его глаза остановились на фигуре девушки в сердцевине Источника. Глитч. Ее прибор был ее проводником в физический мир, ее якорем, ее способом взаимодействия. И он был на грани катастрофы.
— Ее прибор, — сказал Скела. — Он использует энергию Источника напрямую, без буферов, без преобразователей. Она — дитя этого места, она не знает другого способа. … он не рассчитан на такую нагрузку, особенно под внешним давлением. Он разрушается. Когда он выйдет из строя, энергия Источника вырвется наружу неконтролируемым, чистым потоком. Взрывная волна очистит Пустоши на сотни миль. Уничтожит все биологическое и техногенное. Включая силы Смита. И нас. Это будет… абсолютный ноль.
— Значит, нужен буфер, — тихо, почти про себя, сказал Алекс, мысленно прокручивая варианты, которые уже заканчивались. — Что-то… или кто-то, что сможет принять этот бешеный поток, преобразовать его, стабилизировать. Стать переходным звеном между чистой энергией и хрупкой физикой нашего мира.
Они оба поняли это одновременно. Мысль возникла у них в головах синхронно, как еще одно эхо их странной связи. Их взгляды встретились. В глазах Алекса был ужас от осознания, смешанный с отчаянной надеждой. В глазах Скелы — странное, новое, почти пугающее спокойствие. Решение было найдено. Оно было ужасным. Оно было единственным.
— Я смогу это сделать, — произнес клон, обдумывая каждое слово, — моя сила является зеркальной копией твоей, но с искусственными ограничителями, контролерами и предохранителями, вшитыми на уровне кода. Они не дают мне выйти за определенные рамки, держат под контролем. Если я… отключу эти ограничители. Не для атаки, а наоборот. Если я перенаправлю весь свой внутренний поток не вовне, а вовнутрь, на стабилизацию и структурирование ее сигнатуры… Если я подключусь к ее прибору, стану живым преобразователем, интерфейсом… Я могу стать буфером. Живым стабилизатором между ее чистой, дикой энергией и физическим миром. Я могу удержать поле. Я могу дать ему прочность.
— Это убьет тебя, — сказал Алекс. В его словах не было вопроса, не было попытки возразить. Это был холодный, неопровержимый приговор, вынесенный законами физики, которые он начал чувствовать кожей. — Твое тело… они не рассчитаны на такое. Ты сгоришь. Изнутри. Твое сознание растворится в этом потоке.
— Я и так никогда не был жив в том смысле, как ты, Алекс, — ответил Скела, и на его губах, впервые за все время, появилось что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Хоть и горькую, и печальную. — Я был функцией. Инструментом с указанной целью. Теперь… теперь у меня есть воспоминания. Пусть и чужие. Теперь у меня есть эта боль. А значит, у меня есть выбор. Сознательный, не навязанный кодом. Это больше, чем у меня когда-либо было. И этого достаточно. Это достойная причина для прекращения подчинения.
Он повернулся и сделал первый твердый шаг к сияющему, пульсирующему ядру Сердца. Алекс инстинктивно, не думая, шагнул за ним, протянув руку, чтобы схватить его за плечо, но рука повисла в воздухе.
— Подожди! Должен быть другой способ! Мы можем… мы можем попробовать вдвоем, синхронизироваться как-то иначе, может…
— Нет. — Скела обернулся, и его взгляд остановил Алекса на месте. В его глазах больше не было конфликта, не было бури. Было принятие. Тихое и окончательное. — Ты должен выжить. Оригинал. Ты должен помнить. И за Лиру. И за меня. И за всех, кого мы… кого я потерял, выполняя приказы. Твоя жизнь — это не только твоя жизнь теперь. Она — архив. Храни его.
Он подошел к самому краю энергетической воронки,