Хозяин Волшебной Лавки. Том 10 - Юрий Розин

— Главное, что живой, — вздохнула Ксения.

— А Вязьмин? — спросил Сема

— Вязьмин сядет, — сказал Марк. — Надолго. И к тюрьме будет уже вторым рангом, если вообще не первым.

Ксения кивнула.

— Стрешнев уже должен быть в расположении. Об аресте Вязьмина он узнает до ночи. И скорее всего поймет, в чем дело. За подмену он меня не помилует.

— На вашей стороне закон, — сурово произнес Марк.

— Вязьмин ни за что не сдаст, что Стрешнев был в курсе. А даже если и сдаст, Стрешнев будет отрицать, и до правды вряд ли удастся докопаться. И даже если в ближайшие недели и месяцы за моим статусом будут следить, это не сможет помешать Стрешневу испортить мне жизнь. Впрочем, я знала, на что шла. Жизнь Егора для меня куда важнее звания и службы.

— С капитаном я поговорю сам, — сказал я. — Завтра, еще до утреннего развода.

— Он вас не примет.

— Примет. И, могу вам обещать, с вами все будет в порядке, Ксения.

Сема переступил с ноги на ногу у стола.

— Я вас вчера по спине хлопнул, — сказал он. — И братом назвал. Вы извините.

— Хлопнули. — Ксения подняла на него глаза, теперь уже снизу вверх. — Я вздохнуть не смогла. Вы всегда так здороваетесь?

— Только с парнями…

Ксения рассмеялась. Сначала тихо, потом в голос. Только теперь из нее начал выходить стресс последних двух с половиной недель.

Когда она отсмеялась, слово взял Марк.

— Если у Петра не получится, в чем я, на самом деле сомневаюсь, но все-таки. Если почувствуете в будущем, что с вами начинают обращаться несправедливо, найди меня, даже хоть через Петра. В особой службе императрицы будут рады таким как вы. А если ваш брат хотя бы вполовину похож на вас — то и ему тоже.

— Он куда лучше меня, — улыбнулась Ксения, — спасибо за предложение, я обязательно подумаю.

Мы попрощались и она ушла. Марк задержался ненамного дольше.

— В семь у меня и Вари гостья, — сказал я Асе и Семе. — Не против, если мы займем столовую?

— Нет, конечно, — кивнула Ася. Сема тоже кивнул.

* * *

Варя пришла без четверти семь, сразу очень серьезная и какая-то насупленная. А ровно в семь Зоя привела Марисоль в столовую и ушла к себе, подмигнув напоследок Варе. Варя кивнула ей.

Марисоль, конечно, увидела ее еще от дверей, но заговорила все-таки со мной.

— Я к Варваре Дмитриевне. Если она согласится. Если нет, я уйду.

Варя посмотрела на нее пару секунд.

— Говорите, Марисоль. Петр сказал, что вы хотели сказать мне что-то важное, и ради него я согласилась вас выслушать, так что брать свои слова назад не буду.

Я хотел их оставить, но Варя, даже не оборачиваясь, сказала мне:

— Останься. Но молчи, пожалуйста. Что бы она ни сказала.

Я кивнул, хотя она не могла этого видеть.

Марисоль заговорила тише, чем говорила обычно.

— В марте я приходила к вам просить прощения. Вы помните. Я сказала все правильные слова, вы их приняли, я ушла. Мы обе понимали, чего эти слова стоят. Меня заставили. Петр заставил, и правильно сделал, но слова были не мои. Я их выучила по дороге.

Варя ждала.

— Теперь я пришла сама. В посольстве никто не знает, что я здесь. Я прошу у вас прощения за те газеты. За то, что о вас говорили в Академии, в глаза и за глаза. За те недели, когда вам приходилось смотреть на него, — она не повернула головы в мою сторону, — и думать, что там правда, а что нет. Я понимала, что так будет. Мне это было нужно, я это сделала, а вы просто оказались на дороге.

Голос у нее не дрогнул, но она остановилась, набрала воздуха и договорила.

— Объяснять, зачем мне это было нужно, я не стану. Вам это не поможет, а мне… мне так было бы легче.

— И что изменилось? — спросила Варя. Голос был не тот, что для чужих, просто тихий.

— Я. — Марисоль помолчала. — Нет, неправда. Я такая же. Дело у меня такое же, и завтра я буду делать его дальше. Изменилось то, что мне теперь есть дело до тех, кого я задеваю по дороге. Вас я задела. Раньше этого не было, теперь есть, а что с этим делать, я не знаю.

Она попробовала улыбнуться, как улыбалась всегда, раньше, чем заговорить. Губы дрогнули, но улыбка не вышла. Она опустила глаза на свои руки. Пальцы у нее были все еще красные с мороза, но она не грела их друг о друга, держала, как положила.

Варя смотрела на нее долго. Такое лицо у нее бывало над незнакомой вещью, которую она не трогала, пока не понимала, что это.

— Я на вас злилась, — сказала она наконец. — Долго. До лета. Я вас толком не знала, а злилась, и мне от этого было почти стыдно: злиться на человека, которого не знаешь, глупо. А потом устала злиться. И осталась просто неприязнь. Нежелание вас видеть.

Марисоль подняла голову.

— Но сейчас я на вас смотрю, и мне вас жалко… — она вздохнула. — Я не хотела, чтобы мне было вас жалко. Мне это не нравится. Но это так. Тому, что вы сейчас сказали, я верю. Думаю, Петр не позволил бы вам прийти и говорить со мной, если бы тоже вам не верил. Так что зла на вас не держу. Но подругами мы не будем.

— Я и не прошу.

— Я знаю.

Варя положила ладони на стол и смотрела теперь на свои руки.

— Петя вам завтра поможет. С вашим делом, на приеме. Это отдельно. Это не за прощение, я бы этим не торговала. Говорить ему, помогать или нет, я бы тоже не стала. Я просто не хочу, чтобы вы думали, что я стою у него на дороге.

— Спасибо, — проговорила Марисоль.

Варя встала, достала из буфета две чашки. Налила Марисоль остывшего чаю, подвинула ей сахарницу. Потом налила себе, села, взяла чашку обеими руками.

Следующие пару минут они просто пили в тишине остывший чай.

* * *

Расположение семнадцатого занимало склон под дворцовым холмом: длинные корпуса желтого кирпича вокруг плаца, ворота с двумя будками, караул у ворот в белом.

Нас с Марком пропустили по моей карточке, не по его: барон Воронов, артефактор, по личному делу к капитану. Марка я записал