Омут морока и тайн - Мария Щедрина

Немного поерзав и устроившись как можно удобнее, я потянулась за смартфоном. Тимофей был прав, стоило написать Герману, тем более пока я об этом помнила. Я положила локти на бежевую поверхность стола из вонючего ДСП, плюнув на приличия, вытянула ноги в сапогах под столом и выпрямила спину, даже через рубашку и халат ощущая прохладу простого, такого же дээспэшного стула. Пальцы быстро нашли аккаунт Германа в соцсети и будто сами собой набрали нужный текст: «Здравствуйте! Я начала расследование. Попросила Тимофея привести ко мне всех, кто находился в больнице на момент смерти Марины и Змеева, для допроса. Якобы Вы попросили об этом». «Отправить».

В ожидании, пока Герман прочитает сообщение и напишет ответ, я коротала время, размышляя о том, что хорошо иметь дело с такими, как он. Не только потому что Герман – из хороших, несмотря на его скрытность, но и благодаря его характеру. Герман относился к той категории людей, которых я по многим причинам боялась – мужчина средних лет, – но конкретно он страха не вызывал. Ту же Екатерину я бы боялась гораздо больше, если бы мне нужно было написать ей, что я свалила на нее причину, по которой собираю врачей и пациентов. Хотя и она пугала меня тем «нестрашным» страхом, который многие испытывают к учителям, например.

Как все-таки приятно хотя бы несколько дней общаться только с людьми, от которых не ощущаешь реальной опасности! И как было неприятно, что эти несколько дней подходят к концу. Подойдут окончательно, когда войдет первый допрашиваемый, потому что любой из них может оказаться убийцей, а значит, ото всех я буду чувствовать исходящие волны опасности.

Короткая трель, которую я знаю наизусть, – сообщение. Быстро разблокировав смартфон, я начала читать, что написал Герман: «Здравствуй, Василиса! Хорошо. В случае если возникнут вопросы, скажем, что это из-за жалоб Игоря Змеева, сильнее углубляться не стоит. Его имени достаточно, чтобы никто не обратился в СБМС и не стал вредничать».

Я свалила все на Германа, а он – на Игоря. Неплохо. Порой меня мучили сомнения, где я работаю: в славной магической больнице или в чертовом детском саду.

Тимофей сказал, что не уверен насчет наших врачей и того, что они согласятся прийти на мой допрос. Он оказался прав. Несмотря на то что допросом он это не называл и подчеркивал, что это не связано с убийствами, наши медики чутьем бывших бродяг и преступников с легкостью уловили запах расследования. Младший медперсонал и врачи если и заходили, то крайне неохотно, отвечали на вопросы односложно, прятали глаза и с огромным неудовольствием давали мне в руки паспорта, которые я брала, чтобы записать фамилию и имя того, кому задавала вопросы, – многих коллег я знала только по именам или инициалам.

Ходячие пациенты тоже потихоньку подтягивались ко мне в течение дня один за другим и спокойно сообщали, что на момент смерти Змеева (естественно, про смерть я не говорила, только про время) были на процедурах, а когда убили Марину – спокойно спали, и это могут подтвердить ночные дежурные.

Первым и, наверное, единственным врачом, который не был явно против опроса, стал не кто иной, как Артем Хоффман. К моменту, когда он пришел, я опросила медсестру и двух пациентов. У всех было алиби.

Дверь Артем распахнул своим привычным способом, то есть ударом ботинка. Интересно, Герман специально ставил такие крепкие двери, зная привычки своего племянничка, или обувь Хоффмана только выглядит тяжелой, а на деле неспособна снести с петель кусок дерева? Выглядел Артем как обычно: с ног до головы в дорогой черной классике, лишь золотистые волосы и болезненно-белая кожа выделялись светлыми пятнами. Под глазами – темные тени, на губах – кривая ухмылка, в руках – неизменный стаканчик с кофе. Махнув мне рукой, он прошествовал к дивану походкой модели с подиума, небрежно развалился на мягкой прохладной коже и, запрокинув ногу на ногу, с ухмылкой взглянул на меня.

– Ну, ведьмочка, и с каких пор ты записалась в «шестерки»? – Артем склонил голову набок, прищурился, а затем добавил удовлетворенным веселым тоном: – Тебе бы пошли погоны и фуражка!

Все поведение Артема кричало о том, что на допрос ему глубоко наплевать. Это могло служить как доказательством его невиновности, так и, напротив, способом защиты. С одной стороны, я склонялась к первому варианту. Как бы прискорбно ни было это признавать, в наших с Артемом отношениях скорее я защищалась от его желания «разгадать меня» и неуместных острот, нежели он от меня. К тому же именно он подсказал, что Змеева убили. С другой – я слишком хорошо помнила, что он, судя по фамилии, наверняка кровный племянник Германа и колдун, но отчего-то никогда не пользуется своими способностями – а это странно, – и что слишком уж быстро, если верить рассказам Тимофея, он меня нашел. Да и одного только Дениса подозревать глупо, хотя та новостная статья говорила явно не в его пользу. Поэтому я решила говорить как можно более продуманно – вдруг получится узнать что-то, за что можно зацепиться?

Я начала со снисходительного вздоха.

– Я тебя, наверное, очень удивлю, Хоффман, но в СБМС не смотрят, идет кандидату форма или нет.

– Тут я с тобой, к сожалению, согласен, – кивнул Артем и лениво пошевелил пальцами. – Девочки у них там работают так себе.

Ни волнения, ни облегчения оттого, что я поддержала его глупую шуточку. Действительно спокоен или хорошо играет? Я впилась взглядом в блестящие карие глаза Артема, видимо, по случаю утра с нормальными зрачками трезвого человека.

Чуть позже я осознаю, что во время допроса не думала ни о Марине, ни о чувстве вины, ни о чем-либо еще, о чем думала обычно. Расследование и все, что с ним связано, захватили даже намного больше медицины. Возможно, мне не стоило браться за него еще и по этой причине – нельзя делать то, что доставляет настолько большое удовольствие. Нужно сохранять холодную голову, иначе я рискую остаться без нее. Особенно сейчас, когда очередной краткий период моей спокойной жизни закончился и где-то рядом незримой тенью бродит убийца.

Но пока я внимательно разглядывала глаза Хоффмана, почему-то отмечая, что они, хоть и того же цвета, полная противоположность глаз Дениса. В отличие от его ореховых, они темные, словно кофе или кора могучего дуба. Как будто у одного в глазах день, а у другого – ночь. А ведь