Метафора - Константин Александрович Образцов

Через два с половиной часа меня вырвал из цепенящего забытья телефонный звонок. Года четыре назад я легко переносил по несколько бессонных ночей подряд, мог не спать три дня, выехать на задержание, а потом еще писать рапорты и заполнять формуляры, но пустое безделье на Острове сказалось на моей форме, и когда я нашаривал на низком столике перед собой надрывающийся и вибрирующий телефон, то надеялся, что это мне просто снится.

Но нет.

— Гедеон, я между Тринадцатой и Новаторов, пожалуйста, приезжай как можно скорее. — Даже если бы Ингрид обошлась без такой просьбы, я примчался бы скоро, как мог, так отчаянно звучал ее голос.

Адрес уточнять не пришлось: сквозь плотный туманный полог синеву ночи рассвечивали проблесковые огни скорых и полицейских патрульных. Это был самый центр Верфянки, чрево ее трущоб. Я вышел; в тумане отовсюду скрипели по мокрому гравию торопливые шаги множества ног; там, где сверкали огни, темной массой сгущались бесформенные силуэты. Я быстро пошел по дорожке между домами; несмотря на позднее время, почти во всех окнах горел свет. Кто-то, тяжело выдыхая пар, обогнал меня, толкнув плечом, и скрылся в тумане. Я невольно проверил пистолет в поясной кобуре. Слышались голоса: надрывный плач, недовольные крики, чьи-то призывы успокоиться и разойтись. Я прошел еще и уперся в стиснутые плотно спины, так что пришлось проталкиваться, пока не вступил в ярко освещенный автомобильными фарами круг, в котором растерянно стояла Ингрид, а несколько патрульных пытались сдержать угрюмо наседающую толпу.

— Гедеон! — закричала Ингрид, едва не бросившись мне на шею. — Ну наконец-то…

В центре освещенного круга, словно декорация к главному театральному акту, стояла обыкновенная скамейка. Кругом, контрастно выхваченные ярким светом, который и урну превращает в арт-объект, валялись пустые пивные бутылки, а широкие неровные пятна, потеки и брызги алого и темно-красного выглядели работой Джексона Поллока, и даже мертвец, сидевший свесив на грудь голову, смотрелся как элемент инсталляции.

— Кто такой Поллок? — спросила Ингрид.

Она была бледной и тряслась, как в ознобе. Патрульные застыли, расставив руки, сдерживая угрожающе надвигающуюся из тьмы толпу и стараясь не оборачиваться.

— Что случилось?

Толпа голосила, как античный хор.

— Сыночек мой, сыночек!..

— Сколько еще это будет!..

— Вот, смотрите, там еще двое лежат!

— Голова, голова на пике!

— Освободите место происшествия, не мешайте работать!

Еще один мертвец распластался в двух шагах от скамейки: он лежал на животе и как будто пытался уползти от настигающей смерти. Кисть вытянутой руки была отсечена и валялась отдельно, касаясь пальцами окровавленного ошметка скальпа, срезанного с головы. Из кустов безжизненно торчали обутые в огромные кроссовки ноги. Четвертый покойник привалился спиной к тусклому уличному фонарю; кровь из глубокого разреза на горле превратила куртку в заскорузлый багровый фартук.

— Где Света?

Ингрид молча указала мне в сторону детской площадки, что была в нескольких метрах от скамейки. Оттуда неслись плач и причитания: пожилая толстая женщина стояла на коленях над лежащим в песочнице телом, рядом мялся в растерянности участковый, а ее рыданиям антифоном вторили суровые мужские голоса:

— И вчера в бане!..

— И Валерьича с семьей!..

— Вот он, смотри!

— Гедеон! Гедеон! Что происходит?!

Мне показалось, что в толпе мелькнул и исчез Верещагин; вот бармен Гоша — что-то говорит, и машет руками, и злобно косится, стискивая в зубах сигарету. Свету я увидел под железной горкой — она собирала что-то с земли, — а на самой горке лежал обезглавленный труп, свесив вниз руки будто в попытке дотянуться до головы с черно-багровыми провалами вместо глаз, насаженной на пику декоративной решетки.

Санитары в сине-зеленом подошли забрать из песочницы тело, но рыдающая женщина упала на грудь мертвецу. Толпа придвинулась угрожающе. Надо было что-то делать, но за всю свою предыдущую деятельность в городах, где редкая неделя обходилась без насилия и убийств, мне не приходилось успокаивать негодующую толпу, собравшуюся вокруг шести искромсанных трупов своих знакомых и родственников и разогретую до предела событиями прошедших суток. Вдруг в тумане внушительно закрякали спецсигналы, замелькали синие всполохи, и я еще никогда не был так рад появлению Чурилова и его двух бойцов.

— Расходимся! — зычно проорал он. — Ну, расходимся!

И толпа, ворча, как недовольный голодный медведь, расступилась, растворяясь в завесе тумана.

— Ну что, сыщик? Опять в окружении трупов? Есть что доложить?

Мне доложить было нечего, но помогли Света и Ингрид. Все произошло не больше получаса назад, и начиналось, как обычная субботняя ночь на Верфянке: шестеро друзей-работяг присели с пивом на лавочке, чтобы потом стартануть на поиски приключений, но те, похоже, нашли их сами.

— Напали минимум трое, — сказала Света; ее руки в перчатках были перепачканы грязью и кровью, и щека была перепачкана грязью и кровью, и кончики косичек тоже были в крови и грязи. — Я делаю этот вывод, исходя из предварительной оценки орудий, которыми нанесены повреждения: двухлезвийное, длинное, им проткнули насквозь потерпевшего, сидящего на лавке, и нанесли не менее шестнадцати проникающих ранений тому, что лежит в кустах; однолезвийное, тоже удлиненное, что-то вроде мачете, которым зарубили двоих, на дорожке и на детской площадке, причем голову отсекли тоже этим орудием. И одно или два коротких, однолезвийных, которыми были нанесены множественные ранения — всего более двух десятков, подробнее скажу после вскрытия, — другим двум убитым. А еще есть следы…

— Ну хоть что-то! — прорычал Чурилов.

— Да, но… — Света быстро бросила на меня взгляд. Я кивнул.

— Это следы двух пар кроссовок и, предположительно, туфель, они довольно четко отпечатались в гравии и мокрой земле. Нюанс в том, что все они примерно 37-го и 38-го размера.

Проблесковые маяки бесшумно сверкали в туманной тиши.

— Что ж, — сказал Чурилов, — наверное, с убитыми были их девушки, которым удалось убежать.

— Наверняка, — согласился я. — Совершенно согласен.

Над альтернативой не хотелось и думать. То, что вчера начиналось как криминальная разборка, на глазах превращалось в какой-то сверхъестественный гран-гиньоль, и мы играли в нем роль недалеких статистов, туповатых полицейских из фильмов о Фантомасе.

— Что такое гран-гиньоль? — спросила Ингрид.

Я помотал головой, прогоняя наваждение.

— Мы прибыли двадцать минут назад, и я сразу направила два экипажа в направлении Верфи и Второго микрорайона для осуществления перехвата преступников, — продолжала Ингрид. — Эти меры результата не дали, но у нас есть свидетель…

Она указала рукой. Под фонарем в клубах кружащегося тумана стояла бледная девочка лет пятнадцати, с черными, как угольная пыль, волосами, обведенными черным глазами, в черной одежде и с огромным количеством булавок, колец и сережек, серебрившихся на черном фоне, словно